Хрущев курил коноплю

хрущев курил коноплю

Хрущев курил коноплю

Хрущев курил коноплю проблема с tor browser hydra2web

РАССАДА МАРИХУАНЫ ВИДЕО

Потом лиса в изнеможении села на снег, повернувшись злостно оскаленной мордочкой в сторону надвигающейся угрозы. Все ее тельце дергалось от нередкого дыхания, рот был обширно открыт и пенился слюной, а язык свисал, как у собаки, томящейся от жары. Но при этом вся поза лисы продолжала оставаться воинственной, и зверь даже угрожающе поднял в сторону самолета полусогнутую переднюю лапку. Когда же самолет прошел над лисой, она, как бы расслабившись, распушила хвост на снегу, некое время поворотом головы следила за удалявшимся самолетом.

Позже, как будто бы вдогонку за ним, опять ленивой трусцой побежала по снежному насту, готовая и убежать от угрозы, и, ежели нужно, встретить ее лицом к лицу, даже при страшенно неравных силах. Когда подлетали к гражданскому аэродрому, я увидел, как из малеханького домика, служившего аэровокзалом, вышли и направились для высадки в Ли-2 пассажиры.

Но наш самолет прошел мимо: оказывается, нам высадка назначена на военном аэродроме. Означает, на Ли-2 я не успею. Вот и погонялись за лисой. Что произнесет Берия, когда выяснит, — а выяснит непременно, — из-за чего же вызванный им Кисунько опоздал на самолет? Вспомнив, что при отправке с полигона Калмыкова и Расплетина были задействованы и дрезина, и обкомовские машинки к паромной переправе, я пошевелил мозгами, что на аэродром, возможно, тоже были даны команды от спецслужб о отправке меня в Москву.

Может быть, органы уже засекли наш По-2 и столичный Ли-2 будет ожидать, пока меня доставят с военного аэродрома на гражданский. Но на военном аэродроме, оказавшемся пустым заснеженным полем с единственным запертым на замок домиком, меня никто не ожидал.

Сейчас нужно скорее добраться до гражданского аэродрома. Это приблизительно в 2-ух километрах от места стоянки военных самолетов, куда меня доставил Щепочкин. Но добираться нужно по колено в снегу. Раскрыв шинель, чтобы не мешала, побежал туда, где уже ревел моторами Ли Но глубоко в снегу застревали и сползали с ног галоши.

Пришлось взять их в руки. Когда до Ли-2 оставалось каких-нибудь двести метров, резко усилился рев его движков и я увидел, что он двинулся по дорожке и пошел на взлет. Я убыстрил бег и начал усиленно размахивать руками; в одной руке был портфель, а в иной галоши. Добежал до места, где лишь что стоял Ли-2, и продолжал тем же методом подавать знаки уже взлетевшему самолету. Позже зашел в домик, служивший аэровокзалом на этом на сто процентов уничтоженном войной аэродроме.

В кассе вызнал, что улетевший самолет ушел на Москву, а последующий самолет на Москву пойдет грузовым рейсом через полтора часа. Взяв билет, я ощутил мощный озноб. Бег по колено в снегу в пижонских штиблетах, надетых на летние носки, — все равно что с босыми ногами. Запыхавшийся, разгоряченный от бега, наглотавшись прохладного воздуха, я сейчас ощутил сильную боль в горле, мне было тяжело дышать, до шепота сел глас.

Согреться бы чем-нибудь в буфете, но окошко буфета было закрыто, и мне остается ожидать в неотапливаемом сборном домике, где так же холодно, как и снаружи, — разве что без ветра. Грузовой рейс в Я вольготно примостился около тюков, которые помягче, и заснул. Разбудил меня в Воронеже кто-то из экипажа, пригласил пройти в аэровокзал, чтоб согреться, пока будут дозаправлять самолет.

В буфете аэровокзала, — может быть, поэтому что дело шло к ночи, — не было ничего горячего. Лишь вода и фрукты. Это грейпфруты, импорт. Так что вы давайте, не стесняйтесь, — говорил он. Но Елян ему возразил, произнес, что это таковой сорт апельсинов.

Это были ароматные, сочные плоды с темно-красноватыми прожилками в мякоти под оранжево-крапчатой кожурой. На данный момент я взял в буфете полдесятка этих фруктов совместно с 2-мя по 100 50 водки в стаканах, насыпал в стаканы соли и перцу, отлично все это размешал и испил одним махом под «грей-апельсиновую» закуску: собственного рода шоковая бомба против «свеженькой» простуды. А когда с экипажем зашел в самолет и опять завалился спать посреди тюков, то уже не слышал и как взлетел наш Ли-2, и как он сел в Быково, где меня ожидала «Победа», высланная Еляном.

Оказывается, Амо Сергеевич точно знал, каким рейсом и куда я должен прилететь. Добравшись глубочайшей ночкой домой, я позвонил дежурному по предприятию, но трубку, к моему удивлению, взял Елян. Поздоровавшись, он сказал: — Завтра, а точнее уже сейчас, в девять ноль-ноль увидимся у Василия Михайловича Рябикова.

А пока отдыхайте, до свидания. В кабинете Рябикова, куда я явился в назначенное время, за длинноватым столом посиживали и разглядывали некий документ, передавая друг другу машинописные листочки, Калмыков, Елян, Щукин, Куксенко, Расплетин, представитель от Устинова — С. Я присоединился к Савину, у которого был отдельный экземпляр документа, а поточнее, сходу 2-ух документов: технического протокола и докладной записки на имя Л. Берия с изложением сущности решения, оформленного в протоколе.

Сущность же этого решения заключалась в том, чтоб антенны, сделанные заводами с отступлениями от ТУ, зафиксированными военной приемкой, принять и отгрузить для монтажа на местах их будущей эксплуатации, а заводам засчитать выполнение плана. Мне не по душе была половинчатость такового решения: антенны с изъянцем, но на установка пока можно допустить, а там, может быть, еще придется их дорабатывать либо заменять?

Оставался открытым и вопросец о том, будут ли в предстоящем приниматься остальные антенны с таковыми же отступлениями от ТУ. Лучше бы прямо скорректировть ТУ, и тогда приемка антенн пошла бы обычным порядком, без подписей больших начальников. Но кому-то, видно, выгодно держать антенщиков в заложниках, чтоб в хоть какой момент можно было огласить, что станции работают плохо из-за нехороших антенн, и начать на объектах таковой же крутеж, как на данный момент на полигоне.

Я осознавал весь этот подкол, но был убежден, что антенны рано либо поздно будут реабилитированы. И эта уверенность подкреплялась имеющимися у меня 2-мя техническими протоколами, подтверждающими, что корректировка ТУ не воздействует на качество работы антенн в составе станций. Правда, меня настораживало, что Калмыков и Расплетин устроились незначительно в стороне от других и обсуждали отдельные места текста, уже не раз ими перечитываемого.

В кабинет вошел Рябиков, поздоровался со всеми сходу, сел во главе стола, спросил: — Все ознакомились с документами? Есть замечания? Либо будем подписывать? Не забудьте, товарищи, — все четыре экземпляра. Когда все подписи были поставлены, Рябиков сказал: — На этом закончим. Сейчас в 20 два ноль-ноль всем быть у Лаврентия Павловича. До этого вызова к Берия я ни разу не был в Кремле, не знал, с какой стороны и через какие ворота туда можно попасть, а тем наиболее как пройти к Берия.

Чтоб навести справки по этому вопросцу, я позвонил Павлу Николаевичу Куксенко, а он заместо ответа просто предложил поехать вкупе, в его ЗИМе. Ехали молча. У Павла Николаевича был неизменный пропуск в Кремль, но и мне не пришлось выписывать пропуск: везде на постах были списки, по которым бойцы, проверив документы и взглянув на часы, пропускали участников назначенного у Берия сбора.

С любопытством новенького я разглядывал и Кремлевскую стенку изнутри, и строения за нею, вдоль которых пришлось проходить к угловому подъезду строения Совмина. Гардероб, вестибюль, два полукружных лестничных марша, ведущих на 2-ой этаж, мягенькие ковры, от которых скрадываются шаги в коридоре. Кое-где тут много раз проходил Ленин, наверняка, неподалеку кабинет Сталина.

Тут на каждом шагу, любая пядь — живая история. Тут вершатся чохом судьбы миллионов людей от 1-го только слова, произнесенного устно либо написанного в виде резолюции в левом верхнем уголке какой-либо бумаги. Судьбы таковых, как я и мой отец, министров и полководцев. И странноватое дело — я не чувствовал никакого чувства приподнятости, торжественности, какое, кажется, должен был испытывать, ступая в первый раз по кремлевской земле, по коридорам с дверями, на которых начертаны звучные имена соратников Сталина.

Заместо этого у меня было тягостное чувство некий неотвратимой беды, неприметно витавшей вокруг и подталкивавшей меня к дубовой двери с блестящей железной пластинкой, на которой выгравированы имя, отчество и фамилия того, кто вызвал нас к Пластинка смотрелась практически по-домашнему и напомнила мне оставшиеся от петербургских традиций надписи, которые мне довелось созидать в Ленинграде на дверях квартир профессоров, доцентов, докторов.

Да, быстрее, конкретно докторов, поэтому что в приемной, куда мы зашли с Павлом Николаевичем, уже ожидали приема гости, вид которых — даже у самого Рябикова и Устинова — был как у тяжелобольных, знающих о собственной обреченности, либо как у родственников обреченных нездоровых.

Ожидали вызова в кабинет Владельца молча, а с входящими товарищами здоровались кивками либо в последнем случае шепотом. Точно в На его лице промелькнула гримаса, которую следовало осознавать как ухмылку, входящую в трафарет любезности, выработанный для гостей, приглашаемых в кабинет Владельца. Кабинет Берия напоминал маленькой зрительный зал с возвышением в виде сцены, на которой громоздился большой письменный стол Владельца, уставленный телефонными аппаратами. Всю длину зрительного зала, исключая промежутки у «сцены» и входной двери, занимал широкий стол с приставленными к нему кожаными креслами.

Когда все вошедшие расселись за сиим столом, я успел помыслить, что таковая его ширина и расстановка кресел вроде бы рассчитаны на то, чтоб никто из «зрителей» не сумел передать что-либо ни на противоположную сторону стола, ни другу справа либо слева. Берия практически появился на «сцене» из незаметной боковой двери, как будто пройдя через стенку, под которую была замаскирована дверь.

Мы все встали, а он сказал: «Садитесь». Я направил внимание и на его кавказский упор, и на великолепный, с иголочки костюмчик из мягенькой черной ткани, на белую рубаху с изысканно повязанным галстуком в вырезе однобортного пиджака и еще на то, что у Берия безобразно большой животик, который не скрадывался даже хитроумным покроем костюмчика. Лысая голова и плечи неестественно откинуты назад, как противовес животику, удерживающий его владельца в вертикальном положении. Совместно с тем при свете ярчайших люстр блики от пенсне либо, может быть, очков с чрезвычайно узкой оправой казались лучами той сатанинской силы, благодаря которой этот всевластный человек лицезреет всех и все насквозь.

Берия сел за собственный стол как раз напротив длинноватого широкого стола, за которым посиживали прибывшие по его вызову люди. Восседая над ними, он обвел их взором, как будто пересчитывая всех и просвечивая каждого. Начал с правого далекого конца, где с выражением прилежных учеников посиживали Калмыков и Расплетин, позже, проскочив через пустой стул, скользнул по лицам Щукина, Устинова, Рябикова.

Слева поближе всех к Берия посиживал его ассистент — тот самый, который пригласил всех в кабинет. Он посиживал напротив Рябикова, дальше через один стул — Елян, за ним рядом посиживал я, а через один стул от меня — основной конструктор Куксенко, оказавшийся последним по левой стороне стола.

Мне показалось, что Берия «просвечивал» меня подольше остальных, и я старался не мигая выдержать эту функцию. Завод отнесся к собственной работе безответственно, допустил наигрубейшие отступления от утвержденных технических критерий, а представитель КБ-1 Заксон самовольно разрешил отгрузку антенн с этими отступлениями. Просим Ваших указаний. Калмыков, Расплетин». Кто держал ручку? Я сообразил, что зачитанная шифровка была нежданностью не лишь для меня, но и для всех других присутствующих, не считая, естественно, ассистента Берия.

Вот чем, оказывается, занимались создатели шифровки всекрете от меня и Заксона на полигоне. Они, естественно, знали, что у Берия в сейфе уже лежит кляуза на 2-ух антенщиков-вредителей, что все документы по приемке антенн Заксон подписывал с моего ведома. Означает, очевидно рассчитывали, что их шифровка сработает как неплохой довесочек к той кляузе, как бензин, вылитый на тлеющие угли. Страшно работать с таковыми людьми. В их действиях угадывается и прохладный ожесточенный расчет, и опыт, и кто знает, какими делами на их совести легли тридцатые и следующие годы.

Докладываем Для вас, что антенны А и А, сделанные серийными заводами с отступлениями от ТУ, зафиксированными военной приемкой, согласно принятому нами решению отгружаются для монтажа на боевые объекты системы «Беркут». Объяснитэ мне этот феномен, товарищ Рябиков! Мы посоветовались с главными конструкторами и считаем, что антенны годные, — ответил Рябиков. А оттуда куда будем отгружать?

На свалку? Мэншэвистские штучки! И ротозейство! Да, всеми вами, ротозеями, крутит, как ему захочется, некий Изаксон, и притом совсем бесконтрольно обводит вокруг пальца даже вас, академик Щукин! Моя фамилия Кисунько. Все отступления от ТУ Заксон разрешил с моего личного согласия А вот у нас есть четкие данные, что он игнорирует дельные предложения остальных профессионалов, к примеру, техников и лаборантов Пользуясь заминкой, я торопливо, чтоб опять не перебили, выпалил: — Антенны с таковыми параметрами полностью годные.

Это доказано особыми испытаниями на обоих полигонах. Протоколы испытаний мною представлены основным конструкторам. Сейчас Берия уставился в сторону создателей шифровки. Поморщившись, спросил у Расплетина: — Почему у вас такое лицо? Красноватое какое-то. Вы нэ пьяны? Таковой цвет лица у меня с юношества. Я для вас покажу Опосля паузы Берия подытожил: — Я удостоверился, что дело тут не обычное. Нужно разобраться специальной комиссии. Рябиков, Устинов, Елян, Куксенко.

Но повсевременно помните о внимательности. Многому нас учит история с врачами-вредителями Результаты работы комиссии доложить мне шестого марта, в пн. При этом Берия сделал пометку на настольном перекидном календаре. Слова Берия насчет врачей-вредителей при постановке задачки для комиссии снова вызвали у меня чувство обреченности, невзирая на реабилитирующую меня и Заксона реплику Куксенко.

Похоже, что у Берия еще до совещания сформировалось мировоззрение по этому делу, приготовленное спецслужбами. Да и ассистент в том же духе заблаговременно надергал «факты» с техниками и лаборантами. Но, с иной стороны, реплика Куксенко, подразумеваемая как мировоззрение обоих основных конструкторов, то есть и Куксенко, и Берия-младшего, не сулит ничего неплохого и создателям шифровки.

Никто не мог предугадать, куда повернет колесо удачи. И еще подумалось мне, что все мы у Берия под надежным колпаком, ежели он с таковой точностью подкинул намек Расплетину насчет цвета лица. Точно сработали бериевские стукачи насчет феноменальной непросыхаемости Александра Андреевича! Савин по вызовам Рябикова и Устинова. Было уже за полночь. Рябиков, вялый, с кругами под очами, снял пиджак, расстегнул ворот рубахи, ослабил галстук, приложился к стакану с боржоми, поставил стул практически на середину кабинета, сел на него верхом, руки как плети опустил на спинку стула.

Позже вскинул голову и, вытянув вперед правую руку, зло, по-площадному выругался, смотря в сторону Калмыкова и Расплетина: — Так что же!.. Почему бы нам не высадить парочку антенных вредителей и благополучно покончить с сиим делом? Так огласить, концы в воду? Опосля паузы Устинов предложил: — Давай так: на завод отправим поначалу малую комиссию. От тебя — председатель, от меня — Савин, от КБ Сможете прямо на данный момент, Николай Федорович? В машине места хватит. Устинов согласился, и я сообразил, что Савин, пока мы будем в дороге, постарается разъяснить заводчанам, как вести себя с нашей комиссией.

Около 2-ух часов ночи, заехав по домам за; личными дорожными вещами, мы с Червяковым в «Победе» направились на «дальний» антенный завод. Там нас вечерком встретил директор завода и отвез на собственной машине на бывшую квартиру Еляна, где был накрыт стол со всем нужным к стерляжьей ухе.

А уха тоже дымилась на кухне, и уже готовы были занять свои места на сковородке стерлядки, приготовленные для жарки. Пока мы приводили себя в порядок опосля дороги, прибыли основной инженер завода, секретарь парткома и председатель завкома. 1-ый тост произнес директор завода: — Сейчас 20 третье февраля, и мы рады приветствовать у себя инженер-полковника Червякова Николая Федоровича и подполковника Кисунько Григория Васильевича по случаю дня Русской Армии.

Но пусть они не задумываются, что мы подлаживаемся к ним как к комиссии. У нас чиста рабочая совесть, и нам не страшны никакие комиссии. За Советскую Армию! Позже были тосты с обеих сторон за завод, за КБ, индивидуально за присутствовавших. Но заводчане долго не задержались и оставили гостей отдыхать. Работа «малой» комиссии началась с утра последующего дня с прибытием представителя министерства Савина и вызванного с полигона Заксона.

Червей сходу же задал работе следовательский тон и быстро настроил заводчан и Заксона друг против друга. Поднимались первичные документы по пустяковым вопросцам, которые в производстве положено решать заводским технологам и конструкторам без помощи других. Было ясно, что Червей просто решил на всякий вариант понадергать и подстелить соломку в виде фактов самовольства завода и Заксона без ведома военпредов, — вплоть до выбора цвета лакокрасочных покрытий на наружных поверхностях волноводов.

В этих вопросцах, в которых копался дотошный военпред, заводчане начали все валить на Заксона, а Заксон в свою очередь — на заводчан, вышло глуповатое препирательство по вопросцам, не стоящим выеденного яичка. Я попробовал вернуть Червякова к основному вопросцу — о амплитудной разноканальности, по которой высказаны претензии к антеннам, но он заявил, что этот вопросец ясен как Божий день: антенны не удовлетворяют ТУ — означает, плохие. Для нас закон — подпись главенствующего конструктора либо его зама на чертежах и на ТУ.

Всякие же опыты, технические протоколы — все это ваше внутрикабэвское дело. Сбить Червякова с заскорузлого трафарета военпредского мышления оказалось делом обреченным, и я решил для доклада перед комиссией Рябикова приготовить справку о проведенных в Кратове и в Капъяре опытах и их результатах, доказывающих, что претензии Калмыкова и Расплетина к качеству антенн необоснованны.

Кстати, чтоб убедиться в этом, не нужно было выезжать на завод ни малой, ни большой комиссии. Вопросец чисто не заводской В день, когда мы возвратились в Москву, печать и радио объявили о заболевания Сталина. В воскресенье Сталин погиб. А в пн — день, назначенный Берия для доклада ему материалов комиссии Рябикова, — Василию Михайловичу по кремлевке заместо Берия ответил его помощник: «Ваш доклад откладывается до особенного указания».

Во вторник, 7 марта, прибыв на подмосковный антенный завод, я был удивлен тем, что прямо в бюро пропусков, загораживая доступ к окошку, валялся некий опьяненный в стеганой ватной спецовке и всячески поносил Сталина, и не лишь Сталина, нецензурно ругался. Возвратившись домой поздно вечерком, я увидел у себя неожиданного гостя — дядю Захара из Мариуполя, слесаря-электросварщика. Ты погоди, я мигом, как тот раз.

В магазине водки не оказалось, и продавщица предложила: — Товарищ подполковник, ежели чрезвычайно необходимо, — разоритесь на коньяк. Поглядите, какие прекрасные бутылки. Разглядывая полку с прекрасными бутылками, я отметил про себя: раз рыжее — означает, вино, что-нибудь слабое для дам. Дома дядя, взглянув на бутылки, поморщился: — Слабовата пошла профессура, даже с рабочим человеком не может решиться на рюмку водки.

Ну, для чего нам эта дамская бурда? Зато у нас данной для нас бурды по бутылке на брата. Жахнем стаканами — и порядок. А завтра будет день — будет и водка. Опосля первого выпитого залпом стакана коньяку дядя открыл рот, заглатывая воздух, закашлялся, с укоризной, через выступившие слезы, поглядел на меня: — Шуточки шутишь над дядькой?

Спирту подмешал? Проверь этикетку: «Коньяк юбилейный». Даже без градусов. Дядя, повертев бутылку в руках, расхохотался и упрятал ее в чемодан. А то, может, подкинешь для их еще пару бутылочек? На этот раз я тоже принес бутылку коньяку, закуску, расположился с дядей на кухне, спросил: — Ну, как там у вас? Навечно к нам? А тут я вроде бы уже справил свои дела.

Завтра — на поезд и домой. Приезжал поглядеть на мертвого вождя. Давка была невообразимая. Но я все же прорвался. Приехал бы позже, увидел в Мавзолее. Да, племяшок, сейчас это можно говорить. Пока что беспартийным, как я. Но придет время, и о этом будут говорить все. Ты думаешь — я один был таковой в данной давке? Его ненавидел весь люд, не считая разве что подлецов и дурачков.

Его терпеть не могли, но молчали, боялись и даже делали одураченный вид, — поэтому что были задавлены энкавэдэшниками. Учти, что сейчас все пойдет по-другому. И еще для тебя мой совет: ты там кое-где близко по работе с Берия и его отпрыском, — старайся держаться от их подальше и вообщем будь поаккуратнее. И за светлую память загубленных извергом людей, — таковых, как твой батько. Это их, а не отдавшего концы тирана оплакивали люди, проходя в Колонном зале мимо его гроба. Естественно, не все, но я уверен, что большая часть.

Мы чокнулись стаканами, я слушал дядю, почему-либо вспомнил работягу — так ли уж пьяного? Поистине непостижима тайна того священного чувства, которое с неодолимой силой тянет человека к земле его юношества и молодости.

Даже такового юношества, какое выпало мне с клеймом отпрыска и внука кулака, и моей студенческой молодости, прошедшей под ужасом разоблачения и исключения из института как классово чуждого элемента, в годы величайшей беды, унесшей моего отца. Почему же я, невзирая на это, с теплым сыновним чувством, а не как злую мачеху вспоминаю землю моего юношества и юности? Не поэтому ли, что в ее недрах, зарытый в расстрельном котловане, лежит, — нет, не лежит, а взывает к живым!

Вот она, пушкинская «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»! На данный момент, когда я пишу эти строчки, мне вспоминается теплый тихий летний день года. Широкая привольная запорожская степь. Тут на берегу маленький, но стремительной речушки — село Бельманка и в нем — дедовская хата-мазанка под соломенной крышей, в которой родились и мой отец, и пятеро его братьев, две сестры. И я пищу с мариупольскими родичами на маленьком автобусе из Мариуполя, чтоб поклониться данной для нас хате, где я родился, где качала меня мать в люльке, подвешенной к «сволоку».

Автобус, покачиваясь на неровностях проселочной дороги, приближается к памятным мне из далекого—близкого юношества местам, где я не был целых 40 лет. Я прошу приостановить автобус на пригорке, с которого уже видна луговая пойма, где соединяются Бельманка с Бердой и потом с радостным журчаньем устремляются на юг, к Бердянску. Едем далее, пересекая луговину, и дорога выводит нас мимо хат, расположившихся вдоль речки, к центру села.

Около сельсовета — обелиск с именами погибших в войну сельчан, призванных из Бельманки. Две каменные плиты, на их — имени. С волнением вчитываюсь, узнаю знакомые с юношества фамилии. Это фамилия моей первой учительницы Раисы Ивановны. В скорбном перечне она представлена три раза. Таковая фамилия была у моего соседа по парте в первом классе, его имени я не помню.

Холод Иван Васильевич Не тот ли это дядя Холод, который в м пригнал в Бельманку и передал моему папе первого «Фордзона»? Мальчишка, с которым я дружил в четвертом классе. Гришечко Сергей Ильич Это тот самый Сережа, чья хата стояла через одну от нашей хаты, — единственная в ряду, обращенная к Берде «причилком».

Это с ним мы купались в Берде, ловили раков. 5 раз повторяется моя фамилия и еще фамилии родственников по маминой полосы — Скрябы, Скрябины, Отирко. Кулага — девичья фамилия моей бабушки Павлины — повторяется 5 раз. А сколько их, моих кровно родных земляков и просто земляков, было призвано вне Бельманки, куда раскидала их судьба в тридцатые—распроклятые! Тут, у обелиска, все наиболее ощутимое волнение, нараставшее во мне по мере приближения автобуса к селу, сейчас уже начало перехватывать дыхание, в горле застрял предательский комок.

Меж тем меня, незнакомого человека с депутатским значком, окружили и с любопытством изучают сельские мальчишки. А я тоже как будто бы узнавал в их и себя самого, и тех давнишних мальчиков, товарищей моего юношества, чьи имена запечатлены на обелиске. И в особенности остро ощутил себя частичкой дорогой моему сердечку бельманской глубинки. Пусть она кому-то покажется заурядным захолустьем, но я благодарю выпавшую мне судьбу родиться конкретно в этом запорожско—хлеборобском краю, овеянном знаменитой славой наших прародичей.

Прародич мой держал орало, а рядом — саблю и копье, в походной торбе — хлеб и сало, а за спиной носил ружье. Еще носил он осэлэдця, обычай дедовский храня, и тютюном умел согреться, и под седлом держал жеребца. И осэлэдцев тех не не много успело под курганом лечь, чтобы край отчизны и начало от супостатов уберечь. Горжусь тобою, Украина, Рф кровная сестра, правнучка росса-славянина и дочь Славутича-Днепра.

Я увидел, что в поезде, подъезжая к дому и следя сменяющие друг друга за окном вагона пейзажи, невольно стараюсь не пропустить возникновение в поле моего зрения даже самых малеханьких речек, ручейков, В каждой из их мне охото отыскать, — и я обязательно нахожу! И в таковых вариантах меня обхватывает чувство удовлетворенной взволнованности, чувство «вездесущности» моей «малой родины» в Большой Родине, какое, по моему убеждению, было бы недоступно мне, ежели бы явился я на свет и вырос у берегов большой известной реки.

Я бы просто скользил флегмантичным взором по данной речушечной мелкоте, даже не фиксируя на ней собственного внимания. Зато в силу привычки у меня не было бы того благоговения, которое я испытываю перед каждой большой могучей рекой. Пусть она не велика, речка около Бельмака, где малюсеньким ростком меж Доном и Днепром возник я на свет! Пусть с тех пор не не достаточно лет отшумело, пронеслось, и копна моих волос поседела у висков! Все ж обрывки корешков неприметного ростка, что остались в той земле, видно, помнят обо мне и меня издалека тяготеньем тайных сил обелисков и могил, корневищами дедов из глубин седоватых годов все манят в края родные, где увидел я в первый раз землю Родины и небо, колыханье злаков хлеба, тополя и отчий дом меж Доном и Днепром.

К 12-ти в труде крестьянском навострился, и подрастал папе ассистент хороший. Но молодости моей, нескладно пролетевшей, беспечной красоты я так и не узнал: я рано стал главой семьи осиротевшей, когда отца в расстрельный увели подвал.

Человек не властен над своими воспоминаниями. Они сами являются перед мысленным взглядом его совести, воспроизводя, как в кино, картины и образы прошлого. В этом кинофильме человек лицезреет, — желает он того либо нет, — действия и людей, а посреди их — как бы со стороны — лицезреет и самого себя. И ни 1-го кадра нельзя ни вырезать, ни подретушировать, ни заменить мультипликацией либо дублем. В жизни дублей не бывает: что было — то было. Было удовлетворенное и горестное, и такое, что вспоминается с гордостью либо со стыдом, с болью, с сожалением, и такое, о чем хотелось бы запамятовать.

Всякое было. Не знаю, как у кого, но у меня заместо пролога к сокровенному кинофильму моих воспоминаний постоянно появляются и проходят один за иным все те же самые 1-ые кадры, может быть даже подсознательно запечатленные памятью в ранешном детстве и сохранившиеся на обрывках древних полуистершихся лент. Вдоль сельской улицы по ухабистой дороге, покрытой комьями разбитой колесами бричек и конскими копытами грязищи, засохшей опосля весенней распутицы, движется странноватая двухколесная повозка, у которой одно колесо больше другого.

Теперь-то я понимаю, что это передний скат для плуга — колешня по-крестьянски, у которой большее колесо идет в борозде, а наименьшее — по невспаханной части поля. Меж колесами колешни — нечто, схожее на дощатую дверь от какого-то сарая, к которой впереди прилажены веревочные лямки, и в их по очереди впрягаются изнуренные голодом мужчины. На досках лежит, сложив руки на груди, погибший от голода дед Гудко — так называли его сельчане за привычку повсевременно что-нибудь напевать гудеть для себя под нос.

У деда ослепительно белоснежные борода клинышком, волосы и такие же белоснежные, из домотканого полотна, сорочка и брюки. Сзаду на досках около дедовых ног посиживает малыш. Ему произнесли, что дедушка — мамин папа — переезжает в новейшую хату. На ухабах, чтоб не свалиться, мальчишка хватается за костлявые босые ступни, обтянутые пугающе прохладной, посиневшей кожей. При каждом толчке они, как и мальчишка, подпрыгивают на досках, от этого мальчишка вздрагивает, ему становится страшно, и он просит, чтоб мама взяла его на руки.

Но она с трудом шагает за повозкой, какие-то дамы поддерживают ее под руки, помогают ей поправлять дедовы ноги, когда они сползают к краю доски. Все это происходило в апреле года. Шел мне тогда 4-ый год, но я и на данный момент, как будто наяву, вижу посиневшие дедовы ноги в стоп-кадрах моей памяти. Зато мне основательно довелось похозяевать с остальным моим дедом; которого звали то ли Трофимом, то ли Трифоном, — как верно, никто не знал из-за некий неурядицы в церковных записях.

Бабушка Павлина называла его Трихванчиком. В отличие от деда Гудко, этот дед не гудел, а молча посапывал, занимаясь по хозяйству. Скупой на слова, он только время от времени замечал мне, чтобы я не крутился у него под ногами либо руками и не мешал работать. Тогда я напоминал деду: — Не верчусь, а помогаю. Вы же сами просили! Дед соглашался с сиим и здесь же придумывал мне какое-нибудь дело: принести кружку воды, отнести кружку обратно, подать молоток, лежавший у него под рукою.

Деду нравилось, когда я «вертелся» около него, относился ко мне как-то по-особому. Уже будучи взрослым, я вызнал, что он как бы ощущал себя виноватым в том, что не уберег мою мать-солдатку от томного крестьянского труда и у нее родилась мертвая девченка, которая была бы моей старшей сестренкой, и это чувство выражал своим вниманием ко мне.

И все же дед не раз получал нагоняй от бабушки Павлины за то, что не уберег малыша, то есть меня. 1-ый раз — когда я напоролся ногой на косу, лишь что отточенную дедом. 2-ой раз я помогал деду провеивать зерно на сортировочной веялке, и мне вентилятором раздробило мизинец левой ноги, из которого «фершал» Иван Иванович удалил позже две либо три оказавшиеся излишними сахарно-белые костяшки.

Зато дед смастерил для меня повозочку, на которой мама возила меня к «фершалу». Было и такое дело: дед заботился около ярма для волов, а в это самое время пес Рыжий прокусил мне правую руку за то, что мне захотелось сесть на него верхом. Мне чрезвычайно нравилось помогать не лишь деду, но и иным взрослым.

К примеру, дяде Захару, который, оказывается, целый год жил и обучался у сапожника в волостном центре, а дед за это платил зерном тому сапожнику. Было чрезвычайно любопытно глядеть, как дядя Захар снимал мерку с ноги, по мерке мастерил древесную колодку, на нее натягивал заготовку из кожи, ставил стельку, подметку, прошивал где нужно дратвой, накатывал ранты И так из его рук выходили то сапоги, то башмаки — кому что нужно, на хоть какой размер и фасон.

Была и у меня работа для дяди Захария: ссучить и просмолить дратву с щетинковым волосом на конце, наколоть древесных шпилек, которыми прибивают подметки. Все это я старался делать отлично, и дядя Захар постоянно, принимая у меня работу, говорил, что я молодец. Особенный восторг у меня вызывало возникновение на дедовом подворье самого старшего из моих дядей Трифоновичей — Ивана, выделившегося от деда на самостоятельное подворье.

Дядя Иван открывал кузню, и тогда уж мне находилась наиважнейшая работа: поддувать воздух в горн кузнечным мехом. Но самое увлекательное начиналось, когда дядя Иван выхватывал из горна щипцами раскаленный кусочек железа и выкладывал его на наковальню, около которой наготове стоял кто-либо из его младших братьев с огромным молотом. Дядя Иван своим маленьким молотком ударял по железу, а молотобоец по этому же месту бил молотом, — и далековато по селу разносилось: дзинь-гуп, дзинь-гуп На этот перезвон начинали собираться на разговор мужчины из ближайших дворов.

Много увлекательного довелось услышать мне в эти вечера в кузне. Дядя Иван говорил, как он был в услужении и обучении у кузнеца, как воевал за веру, царя и отечество, был в австрийском плену. Время от времени в разговор вступал дед Трифон-Трофим. Оказывается, когда дед был еще мальчуганом, то обе речки, у слияния которых стоит село, были побольше и в их водилась большая рыба — не то что сегоднящая мелкота. К примеру, в Берде вода закрывала весь правый обрывистый берег, красовалась затонами и плесами над сегодняшними огородами на левом берегу, которые были тогда дном реки, заполняла ров, что начинается у изгиба речки на правом берегу.

На данный момент этот ров обвалился и практически зарос травкой, и лишь в самом его начале бьет изумительно незапятнанный прохладный родничок. А речка набирает свою былую силу лишь в весенних паводках либо опосля мощных ливней. И еще слышал дед, что когда-то этот сейчас обмелевший ров и речка были границей меж запорожско—российскими и татаро—турецкими владениями на запорожской земле.

Поразмыслить только: тут были турки! Говорил дед и о большом степном кургане за селом, который, правда, скрадывается за массивом Бельманского леса, высаженного помещиком Свягиным. Этот курган именуют и Бельмак-Могилой, и Горелой Могилой, поэтому что, по преданию, в давние времена на нем был заживо сожжен турками храбрый запорожец по прозванию Бельмак. Это прозвание перебежало и к кургану, и к текущей от него степной речушке Бельманке, и к раскинувшемуся вдоль нее нашему селу Бельманка.

Мне довелось побывать у Острой Могилы, что неподалеку от Бельмак-Могилы, когда дед взял меня на сенокос. Сам он косил мягенькую душистую луговую травку, а я охапками таскал ее к «своему» небольшому стожку. Дед тоже сделает для себя «взрослый» стожок, но к вечеру, когда травка мало подсохнет. Позже я начал мастерить и спускать по течению степного ручья камышовые кораблики — однотрубные, двухтрубные и даже трехтрубные. И нашел одичавших утят в камышовом мелководье.

Они вроде бы и не боялись меня, но в руки не давались. Набегавшись за корабликами и утятами, побрел я к собственному стожку и там заснул. И приснился мне запорожец Бельмак, лицом точно как мой дед, но одетый как казак Мамай, нарисованный изнутри на крышке сундука у соседа — дяди Кузьмы.

У запорожца была кривая, как дедова коса, сабля, и стоял он на самом верху Горелой Могилы, а в травке, прикинувшись будяками, к нему с различных сторон подползали вороги в бардовых чалмах и фесках, а то и скакали верхом на больших, как лошадки, кузнечиках. Я был здесь же на кургане и давал подсказку деду Бельмаку, с какой стороны поближе всех подползала вражья сила, а он взмахивал собственной саблей-косой, и сверкала она над красноголовыми будяками, и шелестела падающая вкупе с ними высочайшая травка.

И так косил дед целый день, а к вечеру, когда травка подсохла, турки, подожгли ее со всех сторон, и полымя начало подходить к деду Бельмаку и ко мне, и стало чрезвычайно горячо, как бывает, когда приблизишь лицо к дверце «грубы» — лежанковой печки, в которой полыхает трава От данной жары и от пламени, обжигающего лицо, а может быть и от припекавшего меня на стожке полуденного июльского солнца, я пробудился. А дед за это время и вправду — ого, сколько накосил травы! Собственный 1-ый день в школе я отлично запомнил поэтому, что был изумлен сложенными «из каменного кирпича» стенками, стальной кровлей, каменными, гладкими, как стекло, полами в коридоре, древесными, да еще крашеными, полами в классах.

Мне, как и иным ребятам из саманных хат с соломенными крышами и глиняными полами, обычная школа из обожженного кирпича показалась сказочным дворцом. На первом уроке Раиса Ивановна повесила на классной доске картонку с написанной на ней большой буковкой «А». Это было 1-ое задание первоклассникам: выучить буковку «А». А на крайней парте посиживали два третьеклассника, и учительница отдала им задание выучить наизусть стихотворение-загадку: Мальчик в сероватом армячишке по дворам шныряет, крошки собирает, на гумне ночует, коноплю ворует.

Потом учительница ушла в примыкающий, 2-ой класс, но опосля ее ухода посреди первоклассников началось что-то невообразимое. Кто-то за кем-то гонялся, кто-то бегал по партам, кто-то с кем-то боролся, в классе стоял сплошной вопль и визг. Пожалуй, лишь один я тихо посиживал на собственном месте, напуганный ужасными рассказами взрослых о том, как учителя бьют шалунов линейками. Правда, это было до революции, но по привычке случалось и сейчас.

И все же отсидеться паинькой в этом всеобщем дебоше мне не удалось. С кликом «мала куча» на меня налетел сосед по парте, потом на нас с таковыми же кликами начали валиться остальные мальчишки, в различных местах появилось еще несколько «малых куч». Но возвратилась Раиса Ивановна, все опять заняли свои места, в классе стало тихо. Строго отчитав ребят, учительница повелела им глядеть на доску и орать хором: — Это буковка «А»! Малыши с охотой повторяли эту фразу, стараясь перекричать друг друга.

Всем приглянулся этот организованный галдеж, узаконенный самой учительницей. К тому же она пригрозила, что кто не будет орать — остается «без обеда», то есть опосля уроков будет подметать школьный двор либо просто час либо два отсидит в классе. Потому и я старался перекричать собственного соседа по парте, хотя еще до школы выучил не лишь буковкы, но и успел перенять от мамы остальные премудрости двухклассного церковноприходского образования. А учительница все же отыскала метод поддерживать порядок в первом классе, отлучаясь во 2-ой класс: она поручала присматривать за нами третьеклассникам.

Правда, эти верзилы-переростки сами были отъявленные шалуны, но доверие обязует, и охраны порядка исправно несли службу, а уж оплеухи провинившимся первачкам выдавали безотлагательно. Случались и злоупотребления властью, когда другой первачок оказывался без вины виноватым лишь поэтому, что отказался угостить охрана харчами из засаленной торбочки, которая приторачивалась к перекинутой через плечо на лямке иной полотняной торбе для книжек, тетрадей, грифельной доски, пенала и пузырька с чернилами.

Наша «новая школа», построенная опосля революции, была трехклассной, а 4-ый класс был лишь в «старой» школе, находившейся рядом с церковью и сельсоветом. Для всех моих одноклассников, не считая меня и Степы Жилко, образование закончилось 3-мя классами. Но и за эти три года почти все из их могли посещать школу лишь меж концом осенних и началом весенних полевых работ, да и в зимнюю пору нередко пропускали уроки, будучи занятыми по хозяйству, в особенности те, кто был единственной опорой собственных овдовевших в войну матерей.

В других семьях детки прогуливались в школу попеременно, имея одну на всех пару обуви. Степа, мой товарищ по четвертому классу, оказался единственным от нашего села участником Всесоюзного слета пионеров-ленинцев.

Возвратившись из Москвы, он изумлял ребят подаренной ему парой стальных коньков и прихваченным кое-где кусочком телефонного провода. Правда, ни Степа и никто из ребят не имел понятия, что можно кататься сходу на 2-ух коньках, и потому Степа подарил мне «запасной» конек. Для нас, сельских ребят, недостижимой мечтой был один самодельный древесный конек в виде привязанной к обуви древесной колодки, заостренной вниз клином с закрепленным вдоль кромки клина стальным прутиком — «подрезом».

Лучше всего для «подреза» подступал кусочек ободка от старенькой косы, но поди дождись, пока коса «состарится»! А из остальных железок в нашем селе только время от времени, — ежели повезет, — случалось подобрать у поповой либо учительской хаты пустую банку от гуталина с нарисованным на ней слоном и надписью: «Подделок остерегайтесь».

Зато мы со Степой, бывало, пыхтим и топаем по дороге в школу либо из школы через бугор по наезженному санями снегу, отталкиваясь вольной от конька ногой и скользя выставленной вперед иной ногой на коньке. А при случае наберешь скорость с горки и мчишься позже на одной ноге, приседая и поднимаясь на ходу и выписывая кренделя в воздухе иной ногой! У моего деда было шестеро отпрыской и две дочери, младший отпрыск Илья был ровесник старшему внуку Ваньке — отпрыску дяди Ивана и всего только на четыре года старше меня, собственного племянника.

Меж Ильей и Ванькой время от времени появлялись стычки, когда Ванька вдруг отрешался признавать верховенство над собой Ильи как дяди и даже заявлял: «Пусть дядя поначалу сопли подберет! Семья деда, семьи выделившихся старших отпрыской Ивана и Василя — моего отца и семья проживавшего в дедовой хате третьего по старшинству отпрыска — Павла вели хозяйство единой дружной большой семьей.

Общими были пара жеребцов, плуг, сеялка, бороны, «букарь», жнейка-лобогрейка, веялка, бричка, которую можно было перемонтировать в арбу и обратно, два молотильных катка. Катки, веялка, все нужное для молотьбы повсевременно находилось на дедовом подворье, и тут постоянно устраивался молотильный ток. Все намолоченное за день зерно ночкой провеивалось и загружалось в камору — так именовалось помещение под крышей дедовой хаты, без окон, но с небольшим душниковым лазом для кошки, отделенное глухой стенкой от сеней, служивших в зимнюю пору и стойлом для лошадок.

Из дедовой каморы зерно либо масличные семечки возили на мельницу либо маслобойку, а оттуда по дворам развозили муку в мешках либо масло в сулеях. В молотьбу для деток всех возрастов находилась самая увлекательная работа. Разве плохо покататься на току на терке — широкой доске с загнутой ввысь передней кромкой, передвигающейся вслед за катком? И это не баловство, ибо без увесистого груза на терке заделанные у нее снизу железные зубья не сумеют ни растирать траву в полову, ни разминать соломинки так, чтоб вышел мягенький зимний корм для скота.

Но ребятня служит не лишь грузом на терке: нужно постоянно иметь наготове старенькое ведро и не прозевать момент, когда лошадка, запряженная в каток, начнет свое «большое дело». Тогда нужно мигом скатываться с терки, чтоб она нагруженной не растерла его в дымящееся от конского тепла месиво, с которым позже намаешься, пока соберешь его в ведро. А кто из мальчиков откажется с кем-нибудь из взрослых поехать на арбе в поле за скошенным хлебом?

Порожняком всю дорогу к полю мальчугану доверяют править лошадьми, а взрослый напарник может даже поспать, подмостив под себя свитку либо серяк. А при загрузке жнивья на арбу — успевай и сгребать его остатки на стерне опосля каждой забираемой копны, и укладывать на арбу подаваемые снизу навильники. В особенности непросто подхватывать навильник, находясь выше полудрабков, в один прекрасный момент я чуток было не напоролся брюхом на вилы.

На обратном пути править лошадьми при нагруженной арбе — дело хитрое, не для детей: тут можно и перевернуться на косогоре либо крутом спуске в степную опору. Зато приятно поспать на самой ее верхушке под мягкое, убаюкивающее покачивание прочно стянутой канатами, шуршащей колосковыми усиками массы жнивья, под пение зависшего над степью жаворонка.

Как и остальные сельские детки, я постоянно имел посильные моему возрасту обязанности по хозяйству, в особенности в летнюю пору, когда не прогуливался в школу: с утра выслать в стадо, а вечерком встретить корову, напоить ее и подпасти на леваде до захода солнца, столько-то раз накормить цыплят, утят, а для поросят нарвать подходящей травки и полить ее водянистым веществом дерти, белить домотканое полотно, смачивая его водой, раскладывая на травке и переворачивая под палящим южным солнцем.

Приходилось работать на прополке огорода, бахчи, поливать грядки в огороде, таская ведрами воду из Берды, укладывать скошенный хлеб в копны и стога, хозяйничать дома, когда отец и мама неотлучно недельками находились на полевых работах. Хватало работы и зимой: возвратившись из школы и пообедав, нужно и приготовить уроки, и почистить в клуне, где находилась скотина, задать корм корове, принести в хату топливо: плиты засушенного кизяка, кукурузные кочерыжки, будылья и кружала подсолнечника Я знал, что это моя работа и никто, не считая меня, ее не сделает.

Но при всем этом малыши ухитрялись быть детьми: в зимнюю пору — хотя бы полчасика перед сном попрыгать на коньках по зеркальной глади скованной льдом речки, в весеннюю пору — испытать ногой глубину подтаявшего снизу сугроба: кто больше отыщет воды. В летнюю пору — пострелять из самодельных луков камышовыми стрелами с жестяными наконечниками, изготовленными из пустых гуталинных банок, подобранных в учительском дворе, поудить рыбу в речке и понырять в ней, а там на дне, ежели повезет, найдутся заржавленная трехлинейка, обоймы к ней и даже пулеметные ленты — следы отгремевшей Гражданской войны.

Порох в патронах постоянно оказывался сухим, и было чрезвычайно любопытно, разведя костер, кидать в него свои находки, укрывшись за откосом крутого берега, спрятаться, выжидать, когда «рванет», а позже дразнить тех, кто ужаснулся, хотя при этом, естественно, всем бывало страшновато. У себя на леваде я наловчился «таскать ведрами» из речки рыбью мелкоту. Нужно опустить в речку привязанное к веревке ведро, обмазанное изнутри тестом из дерти, незначительно выждать, а позже скорым движением вытянуть ведро наружу.

В нем окажется много рыбешек, пожелавших полакомиться дертью. А вот Митьке, — моему другу, — здорово везло на удочках. Бывало, сидим с ним рядом, — и Митька одну за иной вытаскивает две красноперки, а у меня — ничего. Естественно, хитрецкий Митька сел выше по течению и перехватывает всех красноперок.

Меняемся местами, но и опосля этого у него — снова красноперка, а у меня снова ничего. Мне нравилось бывать с Митькой — опытным, разбитным хлопцем, неплохим товарищем, который мог почти все поведать. Опосля 2-ух войн и голода он и его старший брат Федька остались без родителей.

На данный момент Федька работал на шахте в Донбассе, а Митька, как он говорил, жил вкупе с ним, но в летнюю пору периодически возникал в собственной хате, которая в остальное время стояла облупившейся «пусткой» с заколоченными окнами. Мне Митька признался, что на самом деле он в летнюю пору беспризорничал, а на зиму устраивался в какой-либо детский дом. А в один прекрасный момент он по секрету показал мне реальный самопал — самодельный пистолет из кусочка трубки, расплющенной на конце, прибитой к древесной ручке.

Такового не было ни у кого из сельских ребят. Опосля этого мы употребляли добываемые из речки патроны для стрельбы из самопала, заряжая его заместо дроби пшеном либо горохом. Зато и я обучил Митьку делать свистульку из свежесрезанного вербового прутика и бузиновую «чвиркалку», из которой можно было далеко-далеко чвиркнуть водяной струей. Митька был смелый мальчишка и не боялся купаться в запруженной части речки у водяной мельницы даже тогда, когда ребята с не нашего берега пробовали его изгнать.

Митька прятался от их залпов под водой и, вынырнув в неожиданном для их новеньком месте, отфыркнувшись, спрашивал: — А почему это он ваш? Но из ребят «с того боку» никто не решался принять вызов Митьки: с ним схватиться в воде — ужаснее, чем с крокодилом.

Честное босяцкое слово! Воды всем хватит!.. Не хотите? Хорошо, мы и без вас поныряем. А ну-ка, Гришка, донырни сюда! Жаркий солнечный день. Небо над степным горизонтом вздрагивает, переливается серебристо-голубой лентой. Старенькые люди молвят, что это святой Петро гонит свои неисчислимые отары. А вот и покачиваемые порывами ветра длинноватые стволы Петровых батогов на выгоне.

На их умеренные цветы, похожие на крохотные голубые бантики. Курай и перекати-поле, остатки пырея опосля выпаса — все пожухло, до ломкости высохло от зноя. Лишь степной молочай, украшенный широкой плоской шапкой из желтой семенной кашки, с малеханькими продолговатыми листиками на сочных, гладких, туго напруженных стеблях в всякую минутку готов — лишь тронь его — брызнуть обжигающим ядовитым белоснежным молочковым соком. Этот сок — наилучшее лечущее средство от всяких ранок, царапин и ссадин. В этот день мальчишки на выгоне охотились на пауков.

А обучил нас этому все тот же Митька. Поначалу нужно в норку опустить прикрепленный к концу нитки шарик из темной смолы, которой смолят сапожную дратву. Позже, подергивая за нитку, подразнить паука, пока он не уцепится в шарик и не увязнет лапками в смоле.

Опосля этого шарик совместно с владельцем норки можно тащить наружу. Пауки — безобразные темные шары, разбухшие от множества маленьких желтоватых яичек, чуток помельче рачьей икры. Но самый захватывающий момент — это с хлопком раздавить паучье страшилище голой пяткой.

Правда, молвят, что пауки чрезвычайно кусачие и ядовитые. Зато и пятки у ребят в летнюю пору покрепче кожаных подметок. Но вот из-за бугра за речкой с грохотом выскакивает что-то еще никем из нас не виданное. Поднимая столб пыли и отсвечивая серебристыми бликами под солнечными лучами, оно быстро движется по направлению к броду, ведущему через речку к селу.

Кто-то крикнул: «Трактор! Взбивая по дороге пыль, они подражали его гудению: — Дырр-ррр, дырр-ррр Встретив трактор, когда он уже переехал брод через Берду, мальчишки повернули обратно. Но даже самые быстроногие чуть поспевали за трактором, который шел скорее хоть какой брички. Когда же он тормознул, я увидел, что за его рулем был дядя Иван Холод, который бывал у нас. Мой отец и он были даже сфотографированы совместно в солдатской форме около кара. А у отца было еще удостоверение с ятями и жесткими знаками о том, что рядовой Кисунько Василий Трифонович является шофером го автомобильно-санитарного отряда.

На тракторе я прочитал слово, написанное какими-то неверными знаками, которое смотрелось приблизительно как «Еоrаrоп», но в нем буковка «Е» — без нижней палочки, буковка «а» — прописью а, но с длинноватым крючком, 2-ая буковка r — прописью s, но вроде бы написана задом наперед. Выходит какая-то странноватая и непонятная надпись: «Fordson». Пока я разламывал голову над данной нам надписью, к трактору подошел мой отец, поздоровался с Иваном Холодом, а тот ему ответил: — Здоров будь, тракторист.

Пригнал я для тебя машинку. Попробуй, воспринимай. Отец сел на сиденье, а дядя Иван сейчас стоял рядом, опершись на крыло трактора. Отец на что-то надавил, за что-то потянул — и трактор поехал. А дядя Холод что-то прокричал на ухо папе, трактор тормознул и опять двинулся, но Я застыл от удивления, а дядя Холод, когда трактор поравнялся со мной, схватил меня своими ручищами и усадил на крыло трактора. От нежданности я не успел даже увидеть, как это трактор снова заместо задом наперед пошел передом вперед.

С высоты собственного положения я разыскал очами Алешку из примыкающего двора и помахал ему рукой: дескать, смотри, а ты не верил, что мой отец знает все машинки. Да ежели бы он захотел, то мог бы, как и дядя Холод, возить по району различных начальников на каре. Но папе это ни к чему: он и так каждый год в осеннюю пору и в зимнюю пору нанимается на какую-нибудь маслобойню либо паровую мельницу машинистом парового локомобиля.

Локомобиль — это штука побольше кара, с высоченной трубой и пятым колесом, которое не катится по земле, а крутится в воздухе, и по этому колесу бегает широкий ремень. Через дырку в стенке ремень одним концом вбегает в маслобойню, а иным концом здесь же выбегает из нее.

А снутри маслобойни что-то стучит, покачивается, крутится, и, основное, там чрезвычайно вкусно пахнет сычиками. Сычики — сочные, ароматные горсти той самой необычно вкусной коричневатой кашки из раздробленных подсолнуховых семян, которая смачно шипит на жаровнях. Позже из данной для нас кашки выдавливают масло, и все равно остаются чрезвычайно вкусные жмыхи — макуха.

И что интересно: у трактора, оказывается, тоже есть колесо, которым можно крутить маслобойню! Непременно выучусь у отца на тракториста. Но отец произнес, что я еще мал, чтоб обучаться вождению трактора. Под этими словами отец ставил свою подпись. Она у него прекрасная и разборчивая — не то, что у председателя: какие-то закорючки, и даже не усвоишь, какая у него фамилия. И все же я твердо решил, что когда вырасту, то буду лишь трактористом. Я ухитрялся все запоминать, когда отец учил тракторному делу собственных младших братьев, и иногда даже давал подсказку им, когда они делали что-нибудь не так.

Мы с Ванькой — отпрыском дяди Ивана — обучаемся в семилетке, не так давно открывшейся в районном селе. Ванька — в седьмом классе, я — в 5-ом. Живем у квартирной хозяйки, чрезвычайно хорошей бабки Ганны по фамилии Корсунь. Поздний февральский вечер. За окнами, разрисованными морозными узорами, вьюга. В такую пору в особенности отлично, окончив подготовку уроков на завтра, посиживать в натопленной хате и слушать под завыванье ветра, как перебирает на хромке отпрыск хозяйки Петро.

А с разрешения Петра можно даже подержать хромку в руках, перекинуть ремень через плечо и разок-другой, как реальный гармонист, пройтись пальцами по кнопкам, подвигать мехами. Когда вырасту — непременно куплю для себя гармонь, кожаную тужурку, хромовые сапоги, фуражку—капитанку и галифе из синего сукна — как у Петра.

Но пока что у меня есть лишь балалайка, — правда, чрезвычайно старая, она нередко расклеивается, и ее приходится починять самодельным клеем. Моя бабушка Гудчиха, когда умирала, протянула моей маме завязанный узелком платок с медяками и сказала: — Непременно купи Грише балалайку. Я, вот видишь, не успела. Играться на хромке куда труднее, чем на балалайке.

Всю жизнь проработал в колхозе. В крайние годы собственной жизни его ноги от колен и до ступней были покрыты гнойными болячками. Время от времени, снимая кальсоны, он снимал всю присохшую кожу, страшно было глядеть на эти кровоточащие раны, ноон работал. По природе своейпапа не был размещен к какому-либо ремеслу. Разумеется, как и все его братья, имея по тем временам не плохое стартовое образование, он мог бы продолжить учебу и заниматься умственным трудом. Но семейное положение, а потом колхозы ограничили его способности, и он выполнял всякую работу в деревне.

В 1-ые годы организации колхозов отец работал счетоводом сейчас бухгалтер , но, разумеется, середняцкое положение да и неумениеидти в ногу с различного рода подхалимами отодвинули его от канцелярской работы, и в предстоящем отец работал разнорабочим. Отец был среднего роста, плотного телосложения, лицо чрезвычайно худощавое, речь точная, незначительно грубоватая. Организм его был чрезвычайно крепкий и выносливый, единственное, что ему мешало жить здоровой жизнью, — заболевание ног. Конкретно это явилось предпосылкой его раннего ухода из жизни в возрасте шестидесяти лет, что для рода Ярошенко было малой длительностью жизни.

Отцовы братья в годы октябрьских событий перебежали на сторону Русской власти. Один из их — Стефан — умер в Гражданской войне. Участвовал в ней и 2-ой брат — Лука. В предстоящем Лука и Феодосий получили не плохое образование и занимали солидное положение в го трибунал а р с т в е н н ы х фото структурах власти. Но первоначальное проживание в Москве и образование Луке Даниловичу досталось неимоверным трудом и с огромным риском для жизни. Он мне говорил, что, когда приехал в Москву, захворал тифом — томная инфекционная заболевание с частым летальным финалом.

Не имея в Москве совсем никого знакомых, он чудом выжил, скитаясь по подвалам и чердакам. Феодосию было уже легче, он не пережил схожих испытаний, у него была не плохая опора — старший брат. Любопытно было слушать их рассказы, как они бегали то на одно, то на другое общественные выступления видных того времени ораторов: Бухарина, Луначарского, Троцкого… Лука Данилович Ярошенко фото Речи вождей пленяли присутствующих.

На данный момент тяжело именовать хотя бы 1-го подобного им оратора. Задумываются, наверно, что меня уже издавна нет на белоснежном свете. Но я никак не стал жертвой, как почти все остальные. Я еще жив, мне й год. И я отлично знаю технологию «свободного обмена» научными познаниями при Сталине.

Испытал все на для себя, оказавшись узником Лубянки и остальных тюрем. И только из-за того, что в ноябре года на Всесоюзной экономической дискуссии честно высказал своё мировоззрении о учебнике «Политическая экономия». Почти все ученые в прошедшем, да и сейчас нередко ссылаются на их. Но никто из этих историков со мной не встречался.

Наверняка, считают, что меня нет в живых. Что ж, предполагать такое можно было. А я все еще живу, и живу, интересуясь неуввязками экономической науки. Вот прочитал несколько статей в газете под рубрикой «Дискуссионная трибуна », и мое сердечко дрогнуло. Опосля сорокалетнего молчания решил напомнить о для себя, так огласить, объявиться… В тот же день на десятом этаже «Правды» мы встретили низкого, но еще достаточно крепкого мужчину.

Угловатое лицо, ершистая седоватая прическа, белоснежные усы. В прищуренных старческих очах огонёк, точнее, отсвет задора. Ярошенко, — время сейчас боевое. Не знаю, что из моего рассказа для вас понадобится. Но чрезвычайно 21 хотелось бы еще раз огласить свое слово.

Может быть, это будет крайнее моё слово. Кто знает? Я ведь все-же человек из прошедшего века. Родился 5 мая года в селе Млыны, что на реке Псел в Полтавской области. Когда мне было восемь лет, отец-крестьянин добровольно переселился с семьей в Сибирь — бежал от малоземелья. 2-ой раз я поселился в Сибири уже опосля известной дискуссии. Вызвали в ЦК партии, а очутился на Лубянке… Вообщем, о этом позже. Поначалу о моей юности. 1-ый толчок моему политическому развитию отдала 1-ая глобальная война.

В году стал рядовым го Самарского полка. На животике собственном, извините за такое сопоставление, все Карпаты проутюжил, многому научился. Уже дома, в Сибири, где в девятнадцатом году и в партию вступил. Там мы, пятеро коммунистов, сделали партизанский отряд.

Посреди его командиров был одно время и я. Нелегко давалась классовая наука. Во время колчаковщины примчался карательный отряд, когда нас в селе не было, и все имущество 5 организаторов партизанского отряда сожгли. Отлично, что семьи наши успели скрыться в лесу.

Много из того, что ранее делал, признаюсь, не постоянно до конца верно осознавал. Заехал в Сиббюро ЦК в секретариат. Попал на прием к Емельяну Ярославскому. По бумаге с его подписью меня и приняли в Плехановский институт, хотя среднего образования не имел. Работал позже в «Союзхлебе» — заготовительной организации. Но и Плехановского института оказалось не достаточно.

МГК направил меня в Институт красноватой профессуры. Два года просидел над Марксом. И там я совсем сообразил, что знал и знаю не много. А в Сибири-то считали меня вроде как знающим человеком. Да и я, виноват, ранее так считал. Нет, нужно не лишь у жизни обучаться, но и теорию учить. Я и на данный момент пробую этому следовать. Но конкретно так и вышло.

В переносном смысле, естественно. Книжки и статьи «вождя народов» чрезвычайно поверхностные, созерцательные. Они пестрят цитатами, повторами, назидательностью и почаще всего простыми лозунгами. Туда я пришел еще при Кржижановском.

Были у меня деловые связи с рядовыми работниками ЦК партии. По телефону они нередко звонили: советовались, спорили. Они-то и предложили мне выступить в дискуссии. Вручили макет учебника «Политическая экономия». Все было за23 думано грандиозно. Отобрали для дискуссии около «достойных » людей, освободили их от работы. Три месяца продолжалась дискуссия на втором этаже строения ЦК. Материалы её нигде не печатались, хотя я лицезрел, что стенограмма велась.

Её позже тоже засекретили. Управлял экономической дискуссией по сущности Сталин. Конкретно за председательским столом восседал… химик Ю. Жданов — зять «вождя народов» и отпрыск А. Жданова, тогдашнего главенствующего идеолога. Тогда все было в секрете. Я шел на научную дискуссию с открытым сердечком, не предвидя еще, что на этом форуме должны были петь дифирамбы учебнику, а не истину находить. Я этого, признаться, даже не ждал, хотя осознавал, что у Сталина не было никакого уважения к науке.

Его книжки — описание имеющегося и хотимого. Это в лучшем случае. А заботы возомнившего себя гением семинариста о языкознании, генетике, кибернетике, социологии Для вас тоже отлично известны. В духе того времени почти все учёные опосля неотклонимых восхвалений делали только маленькие вежливые замечания по частности.

Я опешил, почему все обходят вступительную часть учебника, где больше всего методологической неразберихи, псевдонаучности. При этом они, может быть случаем, совершенно упустили из виду основной — диалектический способ познания истины, познание объективной действительности. Упор в учебнике делался на пропаганду диктуемых авторитарным государством принудительных «производственных отношений », а не на исследование всего метода производства во всей его диалектической многогранности.

Поначалу написал тезисы на бумаге. Рядом со мной в зале посиживал академик Варга. Я попросил его на всякий вариант поглядеть. Он пристально прочёл и сказал: «Не советую выступать! Оказывается, вводная часть учебника была заблаговременно согласована со Сталиным. И академику это было понятно. Вождь оставлял за учеными право только комментировать и развивать его выражения и лозунги. Сиим самым он снял с ученых всю ответственность за развитие, в частности экономической науки.

Её взяли на себя фавориты партии и правительства, а ежели говорить поточнее, то «корифей» всех наук. Далековато не все из их были Вавиловыми, Кондратьевыми, Чаяновыми… Зато участники гулких идеологических быстрее, псевдоидеологических кампаний поощрялись и отлично вознаграждались. Только такового рода ученые почитались как правоверные марксисты.

Им присваивались высочайшие ученые звания, доверялись высочайшие посты в партии, в управлении народным хозяйством страны. И полностью закономерно, что сии «ученые мужи» правили иными, как досадно бы это не звучало, не научными способами, а благодаря всё тому же грубому администрированию. По другому они не умели и не желали.

Появилось острое противоречие меж самой экономической наукой и интересами ученых данной для нас науки… А я, выходит, выступил в пику им, именовал учебник антинаучным. Одни участники дискуссии мимоходом, оглядываясь по сторонам, поздравляли меня, остальные глядели на меня с некий рассеянностью и удивлением. Но тот день закончился вроде благополучно, хотя почти все коллеги меня и журили в собственных выступлениях. Академик Немчинов, к примеру, даже увидел, что Ярошенко желает сделать новейшую эконо25 мическую науку.

В этом он не ошибался. Я выступил, в частности, против лишней политизации экономики, высказался о насущной необходимости определенной науки управления и организации социалистического производства. Организаторскую роль науки я ставил выше общих словопрений о оторванной от грешной земли, занесенной в недостижимые небеса политэкономии социализма. Понятно, почти всем это было не по душе. Отсюда — и резкость выпадов.

Брошюру поначалу издали только для участников дискуссии. Вложена была каждому в индивидуальный пакет материалов. Там и оказались странички, адресованные мне, в которых Сталин ругал меня. Не дискутировал, а конкретно ругал на чем свет стоит… — И что же было потом?

Дискуссия в «узком кругу» не вышла. В конце концов, Хрущев заключил: «Партвзысканий налагать не будем, пусть едет на трудовой фронт в Сибирь! Приехал в Иркутск к секретарю обкома, рассказал: так, дескать, сослали, слава богу, без взысканий. Буду работать… Через недельку пришло совершенно другое решение бюро МГК, принятое уже заочно, без моего присутствия. Вызвали меня в Иркутский обком, дали почитать: наложить серьезный выговор с 26 предупреждением… А я всем везде докладывал — без взысканий.

Нехорошо как-то вышло. Стал думать: как же быть? Послал протест членам Политбюро ЦК с просьбой во всем разобраться. Из Сибири меня вызвали в Москву. Стали разбираться. Снова сплошная ругань, а не дискуссия. А в заключение следующее: — Никто с тобой, негодяй, по существу разбираться не будет, — произнес Шкирятов. Это, наверняка, о вас, Лука Данилович?

Только сейчас я вызнал, что мой протест никто из членов Политбюро не читал, не считая, быстрее всего случаем, 1-го Ворошилова. Он и подал идею 2-ой раз расправиться со мной. Сталин поддержал: «Ну что это за сволочь такая! Арестовать его». Так на сталинской даче за вечерней сытной трапезой в одно мгновение отважилась моя судьба. Когда я вышел из кабинета, за мной следом — два человека: они дежурили у двери. Я все сообразил. Подошёл к вешалке, а пальто моего там нет.

И здесь «товарищи» взяли меня под руки и произнесли, что моё пальто уже в машине, требуют меня следовать за ними. На улице стояла просторная машинка с работающим мотором. От подъезда ЦК к воротам Лубянки за три минутки подкатили. Даже опомниться не успел, как меня обыскали и втолкнули в одиночную камеру гдето на верхнем этаже внутренней тюрьмы.

Я не задумывался, что может все так быстро повернуться. Хотелось ринуться в проём тюремной лестницы. Но тогда уже «врагом» наверное бы сделали. Растерял 20 кг веса сходу, даже без помощи Кашпировского. В собственной жизни я лицезрел живых жандармов, лицезрел погибель на войне. Но это не было ужасным. Куда страшнее обида, камерное заточение, бессильное глухое одиночество.

За год во почти всех столичных тюрьмах перебывал. Опосля Лубянки посиживал в Лефортово, позже в Бутырках, еще кое-где. Позже опять Лубянка. Там и сказали: «Сталин погиб, вы свободны». Но освободили меня лишь 26 декабря года. Вручили справку, что «содержался в местах заключения» — так просто аттестовало мой арест МВД без всяких судов, разбирательств и извинений.

Опосля всего этого я попросил Хрущева и Фурцеву опять принять меня. Не приняли, даже не ответили. Ощутил, что они недовольны моим освобождением. Хотя Хрущев и пишет, что желал посодействовать мне, хотя и признает, что мучился я «совершенно безвинно», тем не наименее руку помощи в подходящий момент не протянул.

Такое это было проклятое время. Еще когда я уходил из тюрьмы на Лубянке, с меня взяли подписку о том, что нигде и никогда не имею права говорить о этих проклятых злодеяниях до конца дней собственных. Не должен был и жаловаться. Но я послал 15 декабря года письмо в Президиум ЦК о некоммунистическом отношении Сталина к партии и народу, где, в частности, писал, что Русская власть втянула дам в публичное создание, когда не были сделаны условия для воспитания малышей.

Возникли армады беспризорников, «воспитанных улицей». Война — новенькая волна сирот. А в это время на трамваях и зданиях красовались плакаты: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство! На ХХ съезде тоже практически практически повторил мои отдельные строчки. Означает, задумывался я, дошло до него, одобрено им.

Меня опять взяли в оборот — исключили из партии за… неверное осознание её политики. Вот здесь все опять запуталось для меня. Хрущевская «оттепель» была недлинной и зыбкой. Перестройку тогдашнюю начали люди, которые всю жизнь верой и правдой служили культу. В душе они остались сталинистами.

Говорили одно, а задумывались и делали совершенно другое. Но с лекциями, дискуссиями, докладами на собраниях я уже закончил выступать. Ярошенко, — настраивало на грустные размышления. Честность, партийная позиция и гласность по-прежнему были не в чести. Конкретно это деформировало сознание, невзирая на то, что я активно участвовал в революции, гражданской войне, коллективизации. Как и большая часть людей того времени, я пылал гневом против «врагов народа», пока не оказался на Лубянке.

Вот где была, пожалуй, самая трезвая «академия» публичных наук! Все это не ошибки Сталина, как на данный момент считают почти все, а его осознанная злая воля, плоды его антинаучного осознания задач социализма, целей и средств для их заслуги. Культ вольного творческого труда заменен был культом унизительного грубого подчинения.

В один прекрасный момент в запале резко выступил против строительства нерационально большого мясокомбината, для которого не было тогда ни сырья, ни новейшей технологии, ни особых транспортных средств. Микоян опосля дебатов подошел ко мне и, хлопнув по плечу, дружески сказал: «Молодой, горячий.

Ушел с работы поэтому, что исключили из партии. Без этого работать 29 в соваппарате было нереально. Когда вернули в партии, решил уже нигде не работать. Считаю, что самое опасное — это беспринципиальные, неграмотные люди. Что такое волюнтаризм? Поступать без совета с народом, без совета с учеными.

Это и на данный момент частично длится на различных этажах управления, хотя ситуация равномерно изменяется к лучшему. Прогноз, научные познания по-прежнему не ценятся подабающим образом. Поначалу принимаем постановления и законы, позже сходу отменяем либо забываем их делать. По-прежнему люд не знает настоящих создателей тех либо других директивных документов, как и организаторов определенных хозяйственных кампаний.

Выброшена за борт экономики инициатива миллионов профессионалов, людей с высочайшим интеллектом. Ему пробуют противопоставить примитивизм безграмотности: «Надо просто вкалывать — и все! Восхваляются по-прежнему всякого рода «бойцы», которые работают, куда «пошлют». Как работают, какая от всезнаек польза? Мандаты необходимы были для комиссаров времен Гражданской войны, а для прорабов современной перестройки нужно уже совершенно другое!

По другому — стихия. Задачка сложнейшая. Не много стать во главе народного хозяйства, нужно овладеть положением дел, просочиться в самую их сущность, суметь обосновать все поначалу философски, позже экономически.

Но без суровой науки она вперед не пойдет. Нужна глубочайшая сверенная концепция. И гораздо меньше ничем не обоснованных тестов и обещаний. Не все решает воля 1-го субъекта. Либо группы субъектов. Ошибка прежних революционеров, думаю, была в том, что они опосля разрушения старенького сами же захотели управлять и созданием новейшего, не передали впору власть представителям всего народа. Отсюда и культ, и диктаторство, и волюнтаризм, и доверчивые обещания… близкого коммунизма.

Отсюда же и застой. Задачка коммунистической партии — подымать сознание народа, просвещать его. Но поначалу нужно самой партии встать вровень с веком. Тогда и власть народная будет мощной и подлинной. Нельзя отрываться от масс, не учесть возросший уровень их сознания.

Предстоит коренной пересмотр почти всех положений о социализме. Развитие есть движение, вызванное борьбой противоположностей. В развитии постоянно что-то основное, определяющее и что-то второстепенное, зависимое.

Политическая экономия социализма, на мой взор, обязана не лишь учить экономическую сторону бытия производительных сил общества, она обязана разрабатывать, и это основное, теорию их развития, совершенствования, глубоко открывать философию их движения. Говорю о этом поэтому, что до сих пор в политэкономии много вульгарных положений и путаниц.

Думаю, было бы полезно в наиблежайшее время обсудить назревшие экономические препядствия на всесоюзном совещании ученых, чтоб всесторонне и реалистично оценить научные аспекты перестройки, внести в их нужные коррективы. Но нельзя безоглядно идеализировать и сегодняшнюю обстановку. Пожалуй, самое ужасное, что делал Сталин, состоит в том, что 31 он психологически желал подавить наше поколение, сломать человека как личность.

Это сказывается и еще скажется в будущем. И когда мы говорим на данный момент о гласности, нужно учесть и внутренние тормозящие силы во почти всех из нас. Нелегко преодолеть недоверие ко всему официальному, заорганизованному, демагогическому.

Но правда жизни неотделима от поиска истины, нравственной чистоты в помыслах и делах. Я верю в здоровые силы партии и народа, в наши созидательные способности ». Беседу вел А. Никитин Материал даю с чрезвычайно маленьким сокращением. Данный материал, как в зеркале, отражает бывшую советскую власть. Уже скоро опосля этого Лука Данилович выступил на всесоюзном совещании экономистов, которым управлял академик Абалкин. Погиб Лука Данилович на сотом году жизни в г.

Воспоминания Н. В газете «Правда» 6 мая г. До сих пор все ещё находят места захоронений жертв репрессий. Найдено такое захоронение и в Сибири, в Колпашевском холмике Томской области, неподалеку от реки. Компартия не раскаялась, Наша родина не осудила прошлые злодеяния правителей Русского Союза. И поэтому все еще всякого рода перевертыши пробуют размахивать тряпьем сталинизма, как единственной возможностью спасти Россию от сегодняшнего нашествия бандитов и грабителей, как это делал Ю.

Лужков в канун праздничка Великой Победы. В Колпашевском холмике из глины Зверек жертвы те захоронил. Но связь в природе есть всегда: Бурная вода реки тот бугор размыла И грех звериное раскрыла. Вдруг стадо замычало, зашумело: Судить его, судить за это преступленье, Он генофонд наш уничтожил, он перерезал наше племя! Но вот беда, ведь всякое зверьё имеет тоже свое поколенье… Лев-прокурор помозговал незначительно и порешил: То грех не открывать, Как как будто ради объективности, «вниз» дело передать.

Наступили времена хрущевской оттепели, шел год. В жизни старшего отпрыска Луки Даниловича — Гелиоса в древнегреческой мифологии Гелиос — бог солнца , проходившего в то время военную службу в качестве доктора в Институте авиации и космической медицины ИА и КМ и занимавшегося вопросцами обеспечения долгих космических полетов, произошли огромные перемены.

На этом же заседании ВВС было доверено готовить экипаж в составе: астронавт, ученый, доктор. Полёт предварительно намечался на первую половину августа. На базе этого решения 14 марта отборочная комиссия во главе с генералом Н. Каманиным начала срочную работу по проведению отбора кандидатов. Требования к кандидатам: возраст — до 40 лет, рост — от до см, вес — до 80 кг.

Ярошенко Г. Уже в конце марта — начале апреля года была сформирована крупная группа кандидатов из докторов — до 50 человек, но опосля комиссии осталось 16 человек. Но до конца мед комиссии смогли пройти лишь восемь человек, в тот состав вошел и Гелиос Лукич.

С первых же дней он энергично и много работает в научной космической медицине. Пишет научные статьи, готовит програмку по проведению хирургической операции в критериях невесомости, но выполнить свою мечту — полёт в космос, ему не удалось. В собственных научных работах, в частности в статьях «Некоторые нюансы лечебно-профилактического обеспечения долгих космических полетов», «Особенности оперативного вмешательства в критериях невесомости», он писал, что «…необходимо узнать, будут ли при разрезах кровь и остальные био воды расплываться по кабине, как вода, либо в силу собственных физических параметров огромным вязкости и поверхностному натяжению они останутся на тканях в области раны и не загрязнят атмосферу кабины; целенаправлено ли введение обезболивающих растворов по полосы разреза…» и др.

В 1-ые годы полётов в космос медицина еще не располагала опытом обеспечения долгих космических полетов, потому появилась необходимость отыскать косвенные пути, дозволяющие с максимально вероятной Гелиос и астронавты с Гагариным достоверностью предсказывать заболеваемость астронавтов.

Для определения более вероятных болезней, которые могут появиться в продолжительном космическом полете в зависимости от численности экипажа и времени полета, было решено произвести расчеты, исходя из теории вероятности. При этом Г. Ярошенко совместно с соавторами употреблял учение великого французского ученого Пуассона С. Проведенные работы дозволили ученому в одной из статей сделать последующие выводы. Выполнение оперативного вмешательства в критериях невесомости может быть и не соединено с большими трудностями.

Следует учесть возможность распыления био жидкостей, находящихся под относительно огромным давлением к примеру, артериальная кровь. Для предупреждения загрязненности атмосферы кабины при рассечении тканей, богатых сосудами, лучше предварительное наложение кровоостанавливающих зажимов.

При умеренном кровотечении,когда кровь не фонтанирует, загрязнение кабины не происходит. Доктор Гелиос Ярошенко воспринимает Германа Титова возвратившегося из космоса 3. Один из отцовых братьев, Петр, во время переселения его родителей в Сибирь остался в Украине. Он уже имел свою семью, работал в денежных органах. Я сумел разыскать лишь его отпрыска Виктора, который работал основным технологом 1-го из больших заводов Николаевской области Украина , был награжден высочайшей правительственной заслугой.

Переписку с ним вела и моя сестра Татьяна. Но наша встреча не свершилась, и подробностей о его жизни у меня нет. У Виктора была сестра. Двое его малышей получили высшее образование: отпрыск Станислав работает на предприятии атомной индустрии в г. Сарове, а дочь живёт в г. Нет у меня данных и о одной папиной сестре, она тоже осталась в Украине. Самый младший брат — Феодосий — в период Великой Отечественной войны — работал в дипломатических органах в Великобритании.

Он отлично обладал не толь38 39 40 ко почти всеми европейскими языками, но и китайским, имел два высших образования, в том числе закончил Институт восточных языков, кандидат экономико-географических наук. В годы войны его супруга Мария Леонидовна и трое малышей эвакуировались в Новосибирск. Отпрыск Юрий — кандидат технических наук, дочь Галина — кандидат хим наук, 2-ая дочь Люся — фармацевт. Маленькое пояснение к письму дяди Феодосия. Высылая ему автореферат собственной диссертации, я намекнул на то, что, может, они напишут собственный отзыв, не подумав, что отзыв родственников, да еще опосля таковой опалы, мог мне даже навредить.

И вот письмо от дяди, и в нем несколько слов: «…Не в обычаях нашего рода-племени не надеяться на себя…» Всего несколько слов, но как они меня воодушевили! А ведь как позже я вызнал, у него были отличные знакомые посреди ученых, члены-корреспонденты. Но не бросился на помощь, а направил мое внимание на родовую гордость. В один прекрасный момент в квартире у дяди Феодосия, я увидел достаточно объемную книжку — «Россия в войне» — с дружеской дарственной надписью Феодосию Даниловичу.

Ее создатель Александр Верт — русский эмигрант периода Гражданской войны, в годы Великой Отечественной войны был английским диппредставителем в Москве и был в дружественных отношениях с Феодосием Феодосий Данилович Ярошенко Даниловичем. Когда в Ста41 линградской битве пленили Паульса, то А.

Верт от британской стороны задавал ему вопросцы на чистом российском языке, чем удивил наших корреспондентов, разумеется, они не знали его происхождения. Этот факт я слышал из хроникальных сообщений по радио. По содержанию его книжки было видно, что хоть он жил и в Великобритании, хоть и бежал от безвыходности из собственной Родины и воспитывался не в духе коммунизма, как Лужков и ему подобные грабители Рф, но обожал свое бывшее Отечество сильно.

Репрессия старшего брата не прошла мимо Феодосия Даниловича. Ему была сотворена полнейшая моральная изоляция, какую тогда могла устраивать всемогучая правящая партия своим непослушным членам. Но он не лишь смог «выжить », но и в скором времени защитил диссертацию по экономической географии, по материалам Индии. Занимался наукой. В крайнее время Феодосий Данилович работал советником у академика Н.

Некрасова по вопросцам производительных сил Совета экономической взаимопомощи СЭВ. Одна из его книжек по той дилемме мною передана в Петропавловский краеведческий музей Краснозерского района в фонд Ярошенко. Хотя с дядьями у меня были чрезвычайно отличные и близкие дела, о Феодосии Даниловиче по причине его специфичной службы я не имею достаточной инфы. Человек он был острого мозга, быстро осознавал собеседника и Семья Феодосия Даниловича Ярошенко: супруга — Мария Леонидовна, отпрыск Юра и дочь Люся 42 определял необходимость предстоящего с ним общения.

С дядьями мои предки имели отличные связи до войны, время от времени обменивались посылками. В один прекрасный момент дяди прислали футбольные бутсы. Мой старший брат Миша обрадовался, надел их и пошёл в школу, даже не понимая, для что они предусмотрены. В деревне тогда не гоняли футбол — с восьми лет уже трудились.

Такая была жизнь, таков был уровень развития сельской молодежи. Во время Отечественной войны связи с дядьями фактически прервались. Потом ушёл из жизни мой отец. Лишь в пятидесятые годы я, уже будучи 2-ой раз призван в армию, проезжая через Москву, разыскал квартиру дяди Феодосия. О Луке Даниловиче опосля опубликования сталинской экономической «Программы», где дядя был назван бухаринцем и т.

Дяди Феодосия дома не было — он был в санатории. Я познакомился с его семьей и даже сфотографировались. По возвращении из санатория дядя был чрезвычайно огорчен тем, что не встретился со мной, и сходу отправил свою фотокарточку. Потом наши встречи установились практически часто один-два раза в год, а то и почаще.

В эту же поездку я встретился и с Лукой Даниловичем. Бывал я у их и с семьей, и малыши нередко заезжали, когда стали взрослыми. В один прекрасный момент на «мальчишнике» Лука с отпрыском Игорем, Феодосий и я даже спели несколько песен.

У Луки был баритон, а у Феодосия — тенор. Спектр моего голоса был широкий. Когда они узнали, что я готовлюсь к защите диссертации, чрезвычайно обрадовались. Дядя Феодосий говорил, что он фамильно даже заинтересован. А когда я защитился, он мне отправил бутылку итальянского вина с соответственной надписью. Эту бутылку с несколькими гр вина я тоже отослал в музей.

В один прекрасный момент мы всей семьей ночевали у дяди Луки. Решили деток сводить в Мавзолей, тогда это было мечтой каждого малыша. Пробудились в 5 часов утра, очереди тогда в Мавзолей были большие, стояли по нескольку часов. Рано днем на дворе оказалось прохладно, хоть и лето было. Дядя отдал нам 43 Феодосий, Лука и Гелиос 44 какие-то одежонки для детей, приодели их — и вперед, вышли из положения и прошли в Мавзолей.

Со своими тетками — сестрами отца Христиной и Оксаной мне не удалось поддерживать связи во взрослом возрасте. Служба в армии, а потом их возраст не дозволили мне получить о их семьях хоть какую-то информацию. И вот опосля издания «Судьбы…» я получил некие сведения о семье тетки Оксаны, которые, как я уже произнес выше, сказала ее внучка Людмила. Тетка Оксана, по роду собственному казачка, вышла замуж за переселенца, ростовского казака — Гриценко Филиппа Михайловича.

Это был чрезвычайно одаренный человек и непомерно трудолюбивый. Беря во внимание, что в то время в Сибири без валенок в зимнюю пору просто выжить было нереально, он быстро освоил профессию пимоката и стал катать валенки.

Возник некоторый капитал, жизнь стала улучшаться. Но опосля года такие люди преследовались властью. Начались доносы: богатеет «кулак». Семья Гриценко из 5 человек — он, супруга и трое детей: МаГрищенко Филипп Михайлович и Оксана Даниловна 45 рия, Николай и Алексей — бежали на Урал, бросив в Сибири усадьбу и все, что было нажито нелегким трудом, и поселились на ж.

На новеньком месте только начали обживаться, как грянула Великая Отечественная… Филипп Михайлович ушел на войну и возвратился инвалидом. Невзирая на то, что жизнь раскидала наш род по различным краям, и мы долгое время лишены были способности даже общения, знать хоть что-то о местожительстве друг друга, но генетика сыграла свою роль.

Дочь Оксаны Даниловны Оксана Даниловна с дочерью Марией Грищенко Николай Филиппович 46 — Мария — пошла по полосы политической: пионервожатая, инструктор политотдела стальной дороги, а сыновья, мои двоюродные братья, следуя нашему роду, — по ярошенковской колее: Алексей — кандидат технических наук, лауреат Гос премии РСФСР, награжден несколькими высочайшими правительственными заслугами.

Николай тоже защитил диссертацию, избрал собственной наукой горные породы. Таковым образом, по нашему отцовскому роду лишь ближайших моих родственников — семь кандидатов наук по 6 научным отраслям. Оксана Даниловна ушла из жизни в возрасте х лет. Тетка Христина со собственной семьей перед войной покинула Сибирь и уехала в Украину. Судьба ее нам не известна. Маминых родителей я помню отлично. Бабушка Лена Марковна ушла из жизни, когда мне было лет пять-шесть, а дед Рахно Иван Леонтьевич — провожал меня в армию.

Больше я его уже не увидел. Шумливый был старик, с юмором. Его разговор постоянно был с шутками-прибаутками. Дед был неплохим сапожником, шил и верхнюю одежду из овчин. А как он превосходно обладал косой, когда выходил на сенокос, залюбуешься. В семье Рахно было пятеро детей: два парня и три девченки. Сыновья — Алексей — и Фёдор —? Их предки считали, что даме образование не необходимо, её место — семья и домашнее хозяйство.

Моя мать не раз говорила о этом с сожалением. Некие соседи, когда моя мать была еще ребенком, лицезрели в ней талант и тягу к учебе, рекомендовали родителям Рахно Иван Леонтьевич Рахно Лена Марковна 48 дать её в школу, но предки, разумеется и по материальным способностям, это сделать не могли. Ведь она 1-ый ребёнок — ассистент в семье. Все члены семьи Рахно остались на селе и работали в колхозе: Алексей занимал руководящие посты — зав. МТФ молочно-товарная ферма , председатель колхоза.

Фёдор — техно душа, опосля возвращения с фронта по заболевания, работал в городке Бийске Алтайский край инженером завода. В то время в этом городке разворачивалось создание ракетной техники. Будучи в семье старшим ребенком, она, не считая помощи ро50 дителям по дому, до замужества много работала и по найму — батрачила.

Но прошлую власть не осуждала, ей-то было с чем ассоциировать. Время от времени говорила она: хозяева бывали различные, некие и накормят отлично, заплатят прилично, а остальные скупые, скупые. А в один прекрасный момент, беседуя с корреспондентом, ответственным секретарем областной газеты, сказала: «Да тож лишь жить начали, да чёрт колхозы принес».

Мы были в недоумении, ведь до этого она никогда о власти не говорила плохо. Папа мог, но она — нет. Но у неё это вырвалось хоть и нежданно, но выстраданно. Отлично, что корреспондент был разумный человек и не стал придавать этому выражению особенного значения.

Мать занималась физическим трудом до глубочайшей старости. Ушла из жизни позднее всех из семьи Рахно — на девяносто четвертом году. Она была среднего роста, но на физическом уровне чрезвычайно мощная и выносливая, красивого здоровья. Некие факты из жизни матери кажутся просто фантазией. Приведу только несколько примеров. Ворачиваясь поздно вечерком с колхозных полей, она успевала выспаться, встать рано днем, протопить печь и приготовить нам, детям, еду на день, а время от времени выпечь хлеб, а потом — в поле.

А в зимнюю пору самый неимоверный труд — стирка белья и полоскание его в проруби на речке. В то время о стиральных машинках речи идти не могло, их просто не было. Мыло тоже не постоянно можно было приобрести, сами варили, но почаще всего для стирки белья применяли зольный щёлок. Белье закладывали в жлукто — это древесная бочка, выдолбленная из чрезвычайно толстого дерева поперечником 50 см. С обеих сторон без дна. Бочку ставили на земельный пол в прихожей, под бочкой с одной стороны выкапывали ямку для стока воды, а потом в жлукто закладывали бельё и заливали через золу кипяточком до тех пор, пока вода не потечет из-под жлукта.

Через определенное время, когда белье отлично отмоется и продезинфицируется, его вынимали, и тогда мать везла его на санках на речку к проруби. Мы были ассистентами по 51 доставке белья на речку и обратно, но полоскание его в проруби было маминой обязанностью. Бельё сапогами шоркали о лёд — так добивались исключительного свойства стирки. Очевидно, сегодняшнее бельё такую стирку не выдержало бы, но тогда бельё было из самотканого холста. Читатель уже представляет, что значит полоскание в ледяной воде, несколько часов на морозе не ниже 20, а то и 30 градусов, обязательно в сапогах, такое испытание выдержит далековато не каждый.

Время от времени у матери замерзали руки так, что по ее лицу текли слезы. Но много морок было и при приготовлении холста. о этом процессе скажу несколько подробнее, это уже дальная история, и поведать молодежи все подробности той технологии, пожалуй, уже никто не сумеет. Нужно было вырастить и убрать коноплю, связать ее в снопы, высушить и обмолотить семечки, из которых позже выжимают масло. Молотили цепами, это несложное ручное орудие: длинноватая древесная ручка с прикрепленным к ней ремнем — древесное било.

Потом процесс отделения поверхности от стебля конопли: снопы вымачивали несколько недель в речке. Неподалеку от берега забивали четыре кола, меж ними закладывали снопы конопли, придавливая сверху пластами земли. Опосля вымачивания просушивали и пропускали через ручную мялку, а опосля мялки коноплю нужно было еще и ногами отлично промять, чем достигалось полное удаление остатков стебля, но это уже детская работа. Отлично вымятые ногами кудели пряли.

Все это происходило в зимнюю пору в квартире, так что пыли хватало. Прясть приходилось больше в зимнее время, когда полевых работ, не считая снегозадержания, не было. Когда мать пряла, то нередко напевала песни, но постоянно какие-то грустные. О чем тогда задумывалась наша мать, мы не могли знать, но не о радостях жизни — это точно. Сколько нужно было приготовить из конопли пряжи, чтоб соткать 10-ки метров холста, одеть всю семью!

Потом пряжу, продолжая доводить до кондиции, в мотках опускали в чрезвычайно водянистый мучной раствор — шлихтовка пряжи. Опосля этого моток пряжи надевали на мотовило — длинноватая палка, разумеется 52 см, с одной стороны буковкой «т», а с иной — малая рогатина.

Пряжу высушивали, а уж потом — на домашний ткацкий станок, и пряжа преобразовывалась в холст. Станок устанавливали в комнате, где и без того уже негде было повернуться, и «производство» начиналось. В зимнюю пору холст отбеливали под снегом, а в летнюю пору — на солнце, временами смачивая водой, не давая ему высыхать.

Это была уже ровная наша детская обязанность. Должен отметить, что не все могли так обеспечивать холстом свои семьи, и поэтому в неких семьях детки даже в школу не прогуливались, нечем было тело прикрыть.

Уже в пожилом возрасте мать все жаловалась, что у неё болят руки, и сама себя спрашивала: ну отчего они так болят? Вправду, отчего бы им было болеть?! Мать владела острым разумом и до крайних дней собственной жизни неплохой памятью, чем удивила корреспондентов, готовивших о ней очерк к её юбилею. Она соображала юмор и нередко использовала его в разговоре.

Это, разумеется, дедушкины гены. Мать была прелестной рассказчицей. Её рассказы о прошлой жизни, о Украине мы запомнили навсегда. В беседах с иными она больше слушала, чем говорила. В январе года, в канун маминого девяностолетнего юбилея, её посетил ответственный секретарь редакции газеты «Советская Сибирь» орган Новосибирского обкома партии и облисполкома Г. Сасса, потом 31 января того же года в газете был размещен очерк.

Даю его с неким сокращением. В сердечко два века очерк День гулкий, бурный, неспокойный. Гости — все родные, все кровиночки — заполнили трехкомнатную квартиру. Ей бы посидеть расслабленно, а она все срывается с места, по привычке хватаясь то за одно, то за другое. В конце концов угомонилась, дозволила за собой ухаживать. Перед ней поставили букет гвоздик, 53 практически все пряменько возвышались в вуале, а одна, ранее остальных расцветшая, пышноватая и томная, красная, как кровь, утомилось склонила голову над столом.

Конкретно этот цветок почему-либо нравился ей больше остальных. Отпрыск, дочери, внуки говорили ласковые слова. Пришлось и рюмочку испить. Ох, и тяжек этот день — день рождения для именинницы, в особенности ежели ей ни много, ни не достаточно — девяносто лет.

Утомилась Домна Ивановна, но вялость эта была приятной. Ночкой никак не могла заснуть, перебирала в памяти имена, действия. Собрались в этот день вкупе четыре поколения, и за каждым лицом — время. Проехали через всю притихшую опосля девятьсот 5-ого года Россию. Поначалу пятнадцатилетней Домне все казалось увлекательным. Пробивалась к перекладине, что загораживала просвет широкой вагонной двери, и смотрела, смотрела… В это время в их Остаповке, на Полтавщине, уже отцветали буйно сады, а здесь деревья и травки ещё лишь почуяли силу.

Белой, неброской была природа. Лишь Урал несколько оживил. А когда вдоль «железки» плыла Бараба, и совершенно скучновато стало. Притихла девчонка, угомонились ребятишки-непоседы. И дорога надоела, и харч — постоянные житные сухари и селедка, отчего повсевременно хотелось пить.

Семейство Рахно ехало не наугад. Еще ранее их соседи перебрались в село Лохматый Лог, что стоит на степной речке Карасук. Они писали, что в Сибири земли на всех хватит, но вот уже три года был недород. А в прошедшем году докладывали, что уродился таковой хлеб, что его девать некуда. Вот и поехали… От Каргата до Лохматого Лога добирались четыре суток.

Немудрящий скарб на попутную подводу погрузили, а сами — пешком. Малыша Алешу на руках несли. На новеньком месте устроились на квартиру. Взрослые стали мозговать, как жить далее, а Домна на 3-ий день работать по54 шла к зажиточному владельцу. Молотили хлеб — ещё прошлогодняя пшеница лежала в скирдах.

Нещадно палило солнце, пыль лезла в глаза, остья — за ворот. Работали так, что к вечеру на ногах не стояли. И все-же девушке было радостно: никогда она не лицезрела таковых ворохов золотого, как будто солнцем налитого, зерна.

А ведь это не жито! Пшеничный хлеб на родине есть не приходилось. На субботу все с полей ворачивались в село — в баню, передохнуть, запастись пищей. Пришла и Домна. А в доме — дым коромыслом. Родичи уже на узлах посиживают. Иван Леонтьевич объяснил: — Землю-то дают лишь на мужиков.

А нас, мужиков-то, я да Алешка. А вас с мамой четверо… Лошадки дорогие… Домна заупрямилась: — Вы как желаете, а я останусь здесь. И, причитая, говорила о сказочном богатстве, которое ей довелось узреть на пашне. Долго судили-рядили и все-же остались. На крайние средства приобрели жеребца, на корову и овец средств не хватило. Сделали хату из земельных пластов. Стали жить. Сказочное достояние само в руки не шло. Сейчас у семейства Рахно была земля, но ведь она не будет родить, ежели за ней не ухаживать.

А на одной лошадки много ли сделаешь? Домна и её сестра Анна батрачили, работали от темна до темна в поле. Хоть и было время от времени просто невмоготу, но без хлеба и картошки не посиживали. Добывали рыбу. Жизнь вошла в обычную колею. В данной для нас непрерывной страде Домна и не помышляла о замужестве, хоть шёл ей уже 20 1-ый год. Но однажды… приехали старенькый Данила Ярошенко с отпрыском Федором. Эта семья тоже из Полтавской губернии, лишь из другого села.

Семья крепкая — четыре отпрыска и две дочери. А так как рабочих рук много, то и жили лучше остальных. В конце января года обвенчались, а через 6 месяцев Федора мобилизовали, ушел на войну с германцами. Домна жила у свекра, в бессчетном семействе Ярошенко. 5 лет ожидала супруга, хоть от него не было никаких вестей. В эти годы произошли самые удивительные действия, весь мир как будто перевернулся: митинги, собрания, ревкомы, сельсоветы.

Кипела деревня, кипела Наша родина, бурлил весь мир. Позже Гражданская война, колчаковщина, белочехи… Побывали каратели и в Лохматом Логу. Пороли розгами, расстреливали, жгли дома большевиков, активистов. Дотла был сожжён и дом семьи Ярошенко.

Домна возвратилась к мамы. А через две недельки ей сказали, что супруг пришёл. Домна Ивановна награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне — гг. Лохматый Лог — моя Родина Село Лохматый Лог, либо как его в простонародье именуют — Мохнатка, создавалось, как и почти все остальные села Сибири, переселенцами из различных западных районов страны в начале двадцатого века, на совсем не обжитой земле.

Мои предки ведали, что в 1-ые годы их жизни в этих местах бывали случаи, когда в весеннюю пору по привычке одичавшие утки водили свои выводки на речку прямо через их дворы. Правители того периода жизни сделали такие условия, предоставили такие льготы переселенцам, что люд поехал из насиженных мест Украины. Конкретно таковая политика обеспечила преобразование Сибири, перевоплощение её из пустынного края в большой процветающий регион Рф, где в науке и технике получены невиданные заслуги, а в сельском хозяйстве выращивают уже почти все фруктовые деревья и кусты вплоть до винограда, о чем в начале двадцатого века и не желали.

То, что на данный момент Сибирь обезлюдевается, есть итог нежелания правителей изучить опыт переселения прошедших лет и не на словах, а на деле проявить к этому богатейшему краю подабающее внимание и навсегда закрыть «повестку дня» о лишних территориях 56 Рф. Да, Сибири нужен хозяин.

Хрущев курил коноплю use tor without browser hydraruzxpnew4af

Гордон о том, как курил марихуану в кадре хрущев курил коноплю

РАБОЧЕЕ ЗЕРКАЛО ГИДРЫ HYDRA ZERKALO2021 COM КИЕВ

Кутеповым — первым замом начальника КБ Подглядывая в тетрадь, майор начал путано излагать содержание уже известной мне кляузы. Это и понятно: ведь вы не спец в данной области. Означает, и мои разъяснения запишете неточно в эту тетрадь, кому-то неточно доложите, и эти некорректности могут обернуться для меня непредсказуемыми последствиями.

Потому я бы предпочел впрямую поработать с тем самым письмом, в котором против меня выдвинуты перечисленные вами обвинения. Да, конкретно обвинения, а не безопасные «вопросы неких специалистов». Вот тогда, ежели по моим письменным объяснениям возникнут вопросцы у «некоторых ваших специалистов», мы и продолжим наш разговор. На последующий день таковой же разговор состоялся с остальным майором госбезопасности.

Выходит, что в КБ-1 кто-то решил пустить расследование кляузы о вредительстве не по полосы профессионалов, а через офицеров госбезопасности. Кто же? Ежели оба офицера говорили со мной по поручению зам. С ним все же можно было говорить на языке техники.

Не наименее странноватые петляния вокруг меня в связи с «вредительским делом» были затеяны в ТГУ. По поручению главенствующего инженера ТГУ В. Калмыкова его заместитель и начальник технического отдела, скрывая от меня наличие письма с резолюцией Л. Берия, пробовали провести нужно мной функцию укрытого допроса точно в таком же стиле, как госбезопасники в КБ В ответ я востребовал показать мне письмо с тем, чтоб письменно отдать объяснения на выдвинутые против меня обвинения, но они сделали вид, что письмо не существует, и на этом наш разговор закончился, можно огласить, вничью.

Ежели, естественно, не считать того, что все это усилило не покидавшее меня чувство волнения и ужаса от мысли о том, что, может быть, данной для нас кухней заведует кто-либо прямо с Лубянки, а Рябиков, Елян и главные конструкторы о этом даже не знают. В моем воображении опять появлялся образ малеханького зарешеченного оконца, как тогда в министерстве у Савина. А может быть, мне и Заксону повезет и нас просто переведут в спецконтингент го отдела? Теряясь в схожих догадках, мог ли я представить, что донос о «антенном вредительстве» зарастет новенькими «фактами», которыми Берия займется лично?

К Берия меня вызвали в конце февраля года с полигона Капустин Яр, как выяснилось, уже по другому навету. Чтоб вылететь в Москву, мне пришлось добираться до аэродрома Гумрак на всесущем По-2, который крепко прижился на полигоне с тех пор, как С. Лавочкин проводил тут автономные тесты зенитной ракеты В для «Беркута».

На этом самолетике пилот Щепочкин ранее хоть какого полигонного летчика-поисковика ухитрялся отыскивать упавшие остатки ракеты, обозначить места падения примечательными знаками, прихватить более принципиальные узелки ракеты и ее аппаратуры, доставить их лично собственному генеральному конструктору. На данный момент Щепочкин продолжал выручать полигон и «почтовые ящики» тем, что мог слетать куда нужно в хоть какое время и в всякую погоду.

В день моего вылета он подрулил на собственном обутом в лыжи По-2 прямо к проходной площадки Б, — и вот мы уже как на такси мчимся над сверкающей снежными искрами степью, над дорогой, проложенной грейдером прямо по заснеженной целине. На данный момент, когда над ней уже поработали февральские вьюги, дорога перевоплотился в плотный снежный бугор, лентой вьющийся по степи, и ежели опять пускать грейдер, то лучше всего рядом со старенькой дорогой.

Так за зиму тут возникло рядом несколько заваленных снегом не проходимых ни для какого транспорта бывших дорог, и только когда сойдет снег, разберутся водители, где реальная дорога. Когда грейдерный «плужок» пропашет в снегу дорогу — удовлетворенность не лишь людям с площадок, которые могут сейчас добраться в поселок Капустин Яр, где есть баня и буфет, где никто не имеет понятия о полигонном сухом законе. Удовлетворенность наступает и для степных зайцев, когда раздается стрекот трактора, вышедшего в степь с грейдером.

Дошлые зверюшки знают, что опосля этого огромного, лишь на вид ужасного грохотуна остается широкая полоса вольной от снежного покрова целинной травы. Правда, заячье пиршество на траве время от времени прерывается темно-зеленоватыми, тарахтящими как трактор коробками, которые быстро проносятся по траве, оставляя за собой тошно пахнущие струйки теплого воздуха. Ночкой они на обезумевшой скорости гонят впереди себя по снегу, как будто большого зайца, пятно слепящего света, и тогда опытный заяц знает, что необходимо поскорее удирать в сторону и от дороги и от света, спрятаться за снеговой кочкой и переждать.

А зазеваешься — выдвинутся из зеленых коробок отвратительно блестящие черно-синие палки с дырками на концах и начнут изрыгать из собственных дырок огонь, грохот и заячью погибель. Но вот По-2 свернул от заброшенной людьми и зайцами дорожной трассы, и я невольно залюбовался наплывавшей под крыло бескрайней снеговой равниной и бегущей по ней внизу впереди самолета полукружной дугой беспорядочно вспыхивающих и потухающих искр, как будто бы взбиваемых на снегу падающими на него лучами.

Вспомнил запорожскую степь, край моего юношества. Там куда ни глянь — видно, что степь и вдали не кончается, а закрывается каким-либо бугром, разделяющим две речки либо степные балки. И охото выйти на этот бугор и поглядеть — что за ним прячется, и так бы идти и идти, и чрезвычайно интересно — куда бы пришел? А тут ничто ничем не закрывается, вся степь — ровненькая, как доска, куда ни глянь — везде однообразная, без конца и края. Самолет идет низковато, но не видно даже одиночных былинок прошлогодней травки, пробивающихся из-под снега.

Означает, отлично поработали тут зайцы, и сейчас они промышляют кормом кое-где в остальных местах. Степь безжизненна. Но здесь же в опровержение данной мысли я увидел практически по курсу самолета рыжую лису, лениво трусившую по снегу. Говорить в грохоте самолетного мотора было бесполезно, но я и без слов сообразил и огонек азарта в очах Щепочкина, и его кивок в сторону лисы и циферблата часов.

Мол, время у нас еще есть, можно погоняться за лисой. Лиса, заметив самолет, когда Щепочкин довернул его в ее сторону, убыстрила бег и что есть мочи пустилась наутек. Она шла по прямой, самолет за ней, и было видно, что зверь выбивается из сил. Позже лиса в изнеможении села на снег, повернувшись злостно оскаленной мордочкой в сторону надвигающейся угрозы. Все ее тельце дергалось от нередкого дыхания, рот был обширно открыт и пенился слюной, а язык свисал, как у собаки, томящейся от жары.

Но при этом вся поза лисы продолжала оставаться воинственной, и зверь даже угрожающе поднял в сторону самолета полусогнутую переднюю лапку. Когда же самолет прошел над лисой, она, как бы расслабившись, распушила хвост на снегу, некое время поворотом головы следила за удалявшимся самолетом.

Позже, как будто бы вдогонку за ним, опять ленивой трусцой побежала по снежному насту, готовая и убежать от угрозы, и, ежели нужно, встретить ее лицом к лицу, даже при страшенно неравных силах. Когда подлетали к гражданскому аэродрому, я увидел, как из малеханького домика, служившего аэровокзалом, вышли и направились для высадки в Ли-2 пассажиры.

Но наш самолет прошел мимо: оказывается, нам высадка назначена на военном аэродроме. Означает, на Ли-2 я не успею. Вот и погонялись за лисой. Что произнесет Берия, когда выяснит, — а выяснит непременно, — из-за что вызванный им Кисунько опоздал на самолет? Вспомнив, что при отправке с полигона Калмыкова и Расплетина были задействованы и дрезина, и обкомовские машинки к паромной переправе, я помыслил, что на аэродром, возможно, тоже были даны команды от спецслужб о отправке меня в Москву.

Может быть, органы уже засекли наш По-2 и столичный Ли-2 будет ожидать, пока меня доставят с военного аэродрома на гражданский. Но на военном аэродроме, оказавшемся пустым заснеженным полем с единственным запертым на замок домиком, меня никто не ожидал.

Сейчас нужно скорее добраться до гражданского аэродрома. Это приблизительно в 2-ух километрах от места стоянки военных самолетов, куда меня доставил Щепочкин. Но добираться нужно по колено в снегу. Раскрыв шинель, чтобы не мешала, побежал туда, где уже ревел моторами Ли Но глубоко в снегу застревали и сползали с ног галоши.

Пришлось взять их в руки. Когда до Ли-2 оставалось каких-нибудь двести метров, резко усилился рев его движков и я увидел, что он двинулся по дорожке и пошел на взлет. Я убыстрил бег и начал усиленно размахивать руками; в одной руке был портфель, а в иной галоши. Добежал до места, где лишь что стоял Ли-2, и продолжал тем же методом подавать знаки уже взлетевшему самолету.

Позже зашел в домик, служивший аэровокзалом на этом на сто процентов уничтоженном войной аэродроме. В кассе вызнал, что улетевший самолет ушел на Москву, а последующий самолет на Москву пойдет грузовым рейсом через полтора часа. Взяв билет, я ощутил мощный озноб.

Бег по колено в снегу в пижонских штиблетах, надетых на летние носки, — все равно что с босыми ногами. Запыхавшийся, разгоряченный от бега, наглотавшись прохладного воздуха, я сейчас ощутил сильную боль в горле, мне было тяжело дышать, до шепота сел глас. Согреться бы чем-нибудь в буфете, но окошко буфета было закрыто, и мне остается ожидать в неотапливаемом сборном домике, где так же холодно, как и снаружи, — разве что без ветра.

Грузовой рейс в Я вольготно примостился около тюков, которые помягче, и заснул. Разбудил меня в Воронеже кто-то из экипажа, пригласил пройти в аэровокзал, чтоб согреться, пока будут дозаправлять самолет. В буфете аэровокзала, — может быть, поэтому что дело шло к ночи, — не было ничего горячего.

Лишь вода и фрукты. Это грейпфруты, импорт. Так что вы давайте, не стесняйтесь, — говорил он. Но Елян ему возразил, произнес, что это таковой сорт апельсинов. Это были ароматные, сочные плоды с темно-красноватыми прожилками в мякоти под оранжево-крапчатой кожурой. На данный момент я взял в буфете полдесятка этих фруктов вкупе с 2-мя по 100 50 водки в стаканах, насыпал в стаканы соли и перцу, отлично все это размешал и испил одним махом под «грей-апельсиновую» закуску: собственного рода шоковая бомба против «свеженькой» простуды.

А когда с экипажем зашел в самолет и опять завалился спать посреди тюков, то уже не слышал и как взлетел наш Ли-2, и как он сел в Быково, где меня ожидала «Победа», высланная Еляном. Оказывается, Амо Сергеевич точно знал, каким рейсом и куда я должен прилететь. Добравшись глубочайшей ночкой домой, я позвонил дежурному по предприятию, но трубку, к моему удивлению, взял Елян.

Поздоровавшись, он сказал: — Завтра, а точнее уже сейчас, в девять ноль-ноль увидимся у Василия Михайловича Рябикова. А пока отдыхайте, до свидания. В кабинете Рябикова, куда я явился в назначенное время, за длинноватым столом посиживали и разглядывали некий документ, передавая друг другу машинописные листочки, Калмыков, Елян, Щукин, Куксенко, Расплетин, представитель от Устинова — С. Я присоединился к Савину, у которого был отдельный экземпляр документа, а поточнее, сходу 2-ух документов: технического протокола и докладной записки на имя Л.

Берия с изложением сущности решения, оформленного в протоколе. Сущность же этого решения заключалась в том, чтоб антенны, сделанные заводами с отступлениями от ТУ, зафиксированными военной приемкой, принять и отгрузить для монтажа на местах их будущей эксплуатации, а заводам засчитать выполнение плана.

Мне не по душе была половинчатость такового решения: антенны с изъянцем, но на установка пока можно допустить, а там, может быть, еще придется их дорабатывать либо заменять? Оставался открытым и вопросец о том, будут ли в предстоящем приниматься остальные антенны с таковыми же отступлениями от ТУ. Лучше бы прямо скорректировть ТУ, и тогда приемка антенн пошла бы обычным порядком, без подписей больших начальников.

Но кому-то, видно, выгодно держать антенщиков в заложниках, чтоб в хоть какой момент можно было огласить, что станции работают плохо из-за нехороших антенн, и начать на объектах таковой же крутеж, как на данный момент на полигоне. Я осознавал весь этот подкол, но был убежден, что антенны рано либо поздно будут реабилитированы.

И эта уверенность подкреплялась имеющимися у меня 2-мя техническими протоколами, подтверждающими, что корректировка ТУ не воздействует на качество работы антенн в составе станций. Правда, меня настораживало, что Калмыков и Расплетин устроились мало в стороне от других и обсуждали отдельные места текста, уже не раз ими перечитываемого. В кабинет вошел Рябиков, поздоровался со всеми сходу, сел во главе стола, спросил: — Все ознакомились с документами? Есть замечания? Либо будем подписывать? Не забудьте, товарищи, — все четыре экземпляра.

Когда все подписи были поставлены, Рябиков сказал: — На этом закончим. Сейчас в 20 два ноль-ноль всем быть у Лаврентия Павловича. До этого вызова к Берия я ни разу не был в Кремле, не знал, с какой стороны и через какие ворота туда можно попасть, а тем наиболее как пройти к Берия. Чтоб навести справки по этому вопросцу, я позвонил Павлу Николаевичу Куксенко, а он заместо ответа просто предложил поехать совместно, в его ЗИМе. Ехали молча. У Павла Николаевича был неизменный пропуск в Кремль, но и мне не пришлось выписывать пропуск: везде на постах были списки, по которым бойцы, проверив документы и взглянув на часы, пропускали участников назначенного у Берия сбора.

С любопытством новенького я разглядывал и Кремлевскую стенку изнутри, и строения за нею, вдоль которых пришлось проходить к угловому подъезду строения Совмина. Гардероб, вестибюль, два полукружных лестничных марша, ведущих на 2-ой этаж, мягенькие ковры, от которых скрадываются шаги в коридоре. Кое-где тут много раз проходил Ленин, наверняка, неподалеку кабинет Сталина.

Тут на каждом шагу, любая пядь — живая история. Тут вершатся чохом судьбы миллионов людей от 1-го только слова, произнесенного устно либо написанного в виде резолюции в левом верхнем уголке какой-либо бумаги. Судьбы таковых, как я и мой отец, министров и полководцев. И странноватое дело — я не чувствовал никакого чувства приподнятости, торжественности, какое, кажется, должен был испытывать, ступая в первый раз по кремлевской земле, по коридорам с дверями, на которых начертаны звучные имена соратников Сталина.

Заместо этого у меня было тягостное чувство некий неотвратимой беды, неприметно витавшей вокруг и подталкивавшей меня к дубовой двери с блестящей железной пластинкой, на которой выгравированы имя, отчество и фамилия того, кто вызвал нас к Пластинка смотрелась практически по-домашнему и напомнила мне оставшиеся от петербургских традиций надписи, которые мне довелось созидать в Ленинграде на дверях квартир профессоров, доцентов, докторов. Да, быстрее, конкретно докторов, поэтому что в приемной, куда мы зашли с Павлом Николаевичем, уже ожидали приема гости, вид которых — даже у самого Рябикова и Устинова — был как у тяжелобольных, знающих о собственной обреченности, либо как у родственников обреченных нездоровых.

Ожидали вызова в кабинет Владельца молча, а с входящими товарищами здоровались кивками либо в последнем случае шепотом. Точно в На его лице промелькнула гримаса, которую следовало осознавать как ухмылку, входящую в трафарет любезности, выработанный для гостей, приглашаемых в кабинет Владельца.

Кабинет Берия напоминал маленькой зрительный зал с возвышением в виде сцены, на которой громоздился большой письменный стол Владельца, уставленный телефонными аппаратами. Всю длину зрительного зала, исключая промежутки у «сцены» и входной двери, занимал широкий стол с приставленными к нему кожаными креслами. Когда все вошедшие расселись за сиим столом, я успел помыслить, что таковая его ширина и расстановка кресел вроде бы рассчитаны на то, чтоб никто из «зрителей» не сумел передать что-либо ни на противоположную сторону стола, ни другу справа либо слева.

Берия практически появился на «сцене» из незаметной боковой двери, как будто пройдя через стенку, под которую была замаскирована дверь. Мы все встали, а он сказал: «Садитесь». Я направил внимание и на его кавказский упор, и на великолепный, с иголочки костюмчик из мягенькой черной ткани, на белую рубаху с изысканно повязанным галстуком в вырезе однобортного пиджака и еще на то, что у Берия безобразно большой животик, который не скрадывался даже хитроумным покроем костюмчика.

Лысая голова и плечи неестественно откинуты назад, как противовес животику, удерживающий его владельца в вертикальном положении. Вкупе с тем при свете ярчайших люстр блики от пенсне либо, может быть, очков с чрезвычайно узкой оправой казались лучами той сатанинской силы, благодаря которой этот всевластный человек лицезреет всех и все насквозь.

Берия сел за собственный стол как раз напротив длинноватого широкого стола, за которым посиживали прибывшие по его вызову люди. Восседая над ними, он обвел их взором, как будто пересчитывая всех и просвечивая каждого. Начал с правого далекого конца, где с выражением прилежных учеников посиживали Калмыков и Расплетин, позже, проскочив через пустой стул, скользнул по лицам Щукина, Устинова, Рябикова.

Слева поближе всех к Берия посиживал его ассистент — тот самый, который пригласил всех в кабинет. Он посиживал напротив Рябикова, дальше через один стул — Елян, за ним рядом посиживал я, а через один стул от меня — основной конструктор Куксенко, оказавшийся последним по левой стороне стола. Мне показалось, что Берия «просвечивал» меня подольше остальных, и я старался не мигая выдержать эту функцию.

Завод отнесся к собственной работе безответственно, допустил наигрубейшие отступления от утвержденных технических критерий, а представитель КБ-1 Заксон самовольно разрешил отгрузку антенн с этими отступлениями. Просим Ваших указаний. Калмыков, Расплетин». Кто держал ручку? Я сообразил, что зачитанная шифровка была нежданностью не лишь для меня, но и для всех других присутствующих, не считая, естественно, ассистента Берия. Вот чем, оказывается, занимались создатели шифровки всекрете от меня и Заксона на полигоне.

Они, естественно, знали, что у Берия в сейфе уже лежит кляуза на 2-ух антенщиков-вредителей, что все документы по приемке антенн Заксон подписывал с моего ведома. Означает, очевидно рассчитывали, что их шифровка сработает как неплохой довесочек к той кляузе, как бензин, вылитый на тлеющие угли. Страшно работать с таковыми людьми. В их действиях угадывается и прохладный ожесточенный расчет, и опыт, и кто знает, какими делами на их совести легли тридцатые и следующие годы.

Докладываем Для вас, что антенны А и А, сделанные серийными заводами с отступлениями от ТУ, зафиксированными военной приемкой, согласно принятому нами решению отгружаются для монтажа на боевые объекты системы «Беркут».

Объяснитэ мне этот феномен, товарищ Рябиков! Мы посоветовались с главными конструкторами и считаем, что антенны годные, — ответил Рябиков. А оттуда куда будем отгружать? На свалку? Мэншэвистские штучки! И ротозейство! Да, всеми вами, ротозеями, крутит, как ему захочется, некий Изаксон, и притом совсем бесконтрольно обводит вокруг пальца даже вас, академик Щукин!

Моя фамилия Кисунько. Все отступления от ТУ Заксон разрешил с моего личного согласия А вот у нас есть четкие данные, что он игнорирует дельные предложения остальных профессионалов, к примеру, техников и лаборантов Пользуясь заминкой, я торопливо, чтоб опять не перебили, выпалил: — Антенны с таковыми параметрами полностью годные. Это доказано особыми испытаниями на обоих полигонах. Протоколы испытаний мною представлены основным конструкторам.

Сейчас Берия уставился в сторону создателей шифровки. Поморщившись, спросил у Расплетина: — Почему у вас такое лицо? Красноватое какое-то. Вы нэ пьяны? Таковой цвет лица у меня с юношества. Я для вас покажу Опосля паузы Берия подытожил: — Я удостоверился, что дело тут не обычное.

Нужно разобраться специальной комиссии. Рябиков, Устинов, Елян, Куксенко. Но повсевременно помните о внимательности. Многому нас учит история с врачами-вредителями Результаты работы комиссии доложить мне шестого марта, в пн. При этом Берия сделал пометку на настольном перекидном календаре. Слова Берия насчет врачей-вредителей при постановке задачки для комиссии снова вызвали у меня чувство обреченности, невзирая на реабилитирующую меня и Заксона реплику Куксенко.

Похоже, что у Берия еще до совещания сформировалось мировоззрение по этому делу, приготовленное спецслужбами. Да и ассистент в том же духе заблаговременно надергал «факты» с техниками и лаборантами. Но, с иной стороны, реплика Куксенко, подразумеваемая как мировоззрение обоих основных конструкторов, то есть и Куксенко, и Берия-младшего, не сулит ничего неплохого и создателям шифровки.

Никто не мог предугадать, куда повернет колесо удачи. И еще подумалось мне, что все мы у Берия под надежным колпаком, ежели он с таковой точностью подкинул намек Расплетину насчет цвета лица. Точно сработали бериевские стукачи насчет феноменальной непросыхаемости Александра Андреевича! Савин по вызовам Рябикова и Устинова. Было уже за полночь. Рябиков, вялый, с кругами под очами, снял пиджак, расстегнул ворот рубахи, ослабил галстук, приложился к стакану с боржоми, поставил стул практически на середину кабинета, сел на него верхом, руки как плети опустил на спинку стула.

Позже вскинул голову и, вытянув вперед правую руку, зло, по-площадному выругался, смотря в сторону Калмыкова и Расплетина: — Так что же!.. Почему бы нам не высадить парочку антенных вредителей и благополучно покончить с сиим делом? Так огласить, концы в воду? Опосля паузы Устинов предложил: — Давай так: на завод отправим поначалу малую комиссию. От тебя — председатель, от меня — Савин, от КБ Сможете прямо на данный момент, Николай Федорович?

В машине места хватит. Устинов согласился, и я сообразил, что Савин, пока мы будем в дороге, постарается разъяснить заводчанам, как вести себя с нашей комиссией. Около 2-ух часов ночи, заехав по домам за; личными дорожными вещами, мы с Червяковым в «Победе» направились на «дальний» антенный завод.

Там нас вечерком встретил директор завода и отвез на собственной машине на бывшую квартиру Еляна, где был накрыт стол со всем нужным к стерляжьей ухе. А уха тоже дымилась на кухне, и уже готовы были занять свои места на сковородке стерлядки, приготовленные для жарки. Пока мы приводили себя в порядок опосля дороги, прибыли основной инженер завода, секретарь парткома и председатель завкома. 1-ый тост произнес директор завода: — Сейчас 20 третье февраля, и мы рады приветствовать у себя инженер-полковника Червякова Николая Федоровича и подполковника Кисунько Григория Васильевича по случаю дня Русской Армии.

Но пусть они не задумываются, что мы подлаживаемся к ним как к комиссии. У нас чиста рабочая совесть, и нам не страшны никакие комиссии. За Советскую Армию! Позже были тосты с обеих сторон за завод, за КБ, индивидуально за присутствовавших. Но заводчане долго не задержались и оставили гостей отдыхать.

Работа «малой» комиссии началась с утра последующего дня с прибытием представителя министерства Савина и вызванного с полигона Заксона. Червей сходу же задал работе следовательский тон и быстро настроил заводчан и Заксона друг против друга. Поднимались первичные документы по пустяковым вопросцам, которые в производстве положено решать заводским технологам и конструкторам без помощи других. Было ясно, что Червей просто решил на всякий вариант понадергать и подстелить соломку в виде фактов самовольства завода и Заксона без ведома военпредов, — вплоть до выбора цвета лакокрасочных покрытий на наружных поверхностях волноводов.

В этих вопросцах, в которых копался дотошный военпред, заводчане начали все валить на Заксона, а Заксон в свою очередь — на заводчан, вышло глуповатое препирательство по вопросцам, не стоящим выеденного яичка. Я попробовал вернуть Червякова к основному вопросцу — о амплитудной разноканальности, по которой высказаны претензии к антеннам, но он заявил, что этот вопросец ясен как Божий день: антенны не удовлетворяют ТУ — означает, плохие.

Для нас закон — подпись главенствующего конструктора либо его зама на чертежах и на ТУ. Всякие же опыты, технические протоколы — все это ваше внутрикабэвское дело. Сбить Червякова с заскорузлого трафарета военпредского мышления оказалось делом обреченным, и я решил для доклада перед комиссией Рябикова приготовить справку о проведенных в Кратове и в Капъяре опытах и их результатах, доказывающих, что претензии Калмыкова и Расплетина к качеству антенн необоснованны.

Кстати, чтоб убедиться в этом, не нужно было выезжать на завод ни малой, ни большой комиссии. Вопросец чисто не заводской В день, когда мы возвратились в Москву, печать и радио объявили о заболевания Сталина. В воскресенье Сталин погиб. А в пн — день, назначенный Берия для доклада ему материалов комиссии Рябикова, — Василию Михайловичу по кремлевке заместо Берия ответил его помощник: «Ваш доклад откладывается до особенного указания».

Во вторник, 7 марта, прибыв на подмосковный антенный завод, я был удивлен тем, что прямо в бюро пропусков, загораживая доступ к окошку, валялся некий опьяненный в стеганой ватной спецовке и всячески поносил Сталина, и не лишь Сталина, нецензурно ругался. Возвратившись домой поздно вечерком, я увидел у себя неожиданного гостя — дядю Захара из Мариуполя, слесаря-электросварщика.

Ты погоди, я мигом, как тот раз. В магазине водки не оказалось, и продавщица предложила: — Товарищ подполковник, ежели чрезвычайно необходимо, — разоритесь на коньяк. Поглядите, какие прекрасные бутылки. Разглядывая полку с прекрасными бутылками, я отметил про себя: раз рыжее — означает, вино, что-нибудь слабое для дам.

Дома дядя, взглянув на бутылки, поморщился: — Слабовата пошла профессура, даже с рабочим человеком не может решиться на рюмку водки. Ну, для чего нам эта дамская бурда? Зато у нас данной нам бурды по бутылке на брата. Жахнем стаканами — и порядок.

А завтра будет день — будет и водка. Опосля первого выпитого залпом стакана коньяку дядя открыл рот, заглатывая воздух, закашлялся, с укоризной, через выступившие слезы, поглядел на меня: — Шуточки шутишь над дядькой? Спирту подмешал?

Проверь этикетку: «Коньяк юбилейный». Даже без градусов. Дядя, повертев бутылку в руках, расхохотался и упрятал ее в чемодан. А то, может, подкинешь для их еще пару бутылочек? На этот раз я тоже принес бутылку коньяку, закуску, расположился с дядей на кухне, спросил: — Ну, как там у вас?

Навечно к нам? А тут я вроде бы уже справил свои дела. Завтра — на поезд и домой. Приезжал поглядеть на мертвого вождя. Давка была невообразимая. Но я все же прорвался. Приехал бы позже, увидел в Мавзолее. Да, племяшок, сейчас это можно говорить. Пока что беспартийным, как я.

Но придет время, и о этом будут говорить все. Ты думаешь — я один был таковой в данной давке? Его ненавидел весь люд, не считая разве что подлецов и дурачков. Его терпеть не могли, но молчали, боялись и даже делали одураченный вид, — поэтому что были задавлены энкавэдэшниками. Учти, что сейчас все пойдет по-другому. И еще для тебя мой совет: ты там кое-где близко по работе с Берия и его отпрыском, — старайся держаться от их подальше и вообщем будь поаккуратнее.

И за светлую память загубленных извергом людей, — таковых, как твой батько. Это их, а не отдавшего концы тирана оплакивали люди, проходя в Колонном зале мимо его гроба. Естественно, не все, но я уверен, что большая часть. Мы чокнулись стаканами, я слушал дядю, почему-либо вспомнил работягу — так ли уж пьяного? Поистине непостижима тайна того священного чувства, которое с неодолимой силой тянет человека к земле его юношества и молодости.

Даже такового юношества, какое выпало мне с клеймом отпрыска и внука кулака, и моей студенческой молодости, прошедшей под ужасом разоблачения и исключения из института как классово чуждого элемента, в годы величайшей беды, унесшей моего отца. Почему же я, невзирая на это, с теплым сыновним чувством, а не как злую мачеху вспоминаю землю моего юношества и юности?

Не поэтому ли, что в ее недрах, зарытый в расстрельном котловане, лежит, — нет, не лежит, а взывает к живым! Вот она, пушкинская «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»! На данный момент, когда я пишу эти строчки, мне вспоминается теплый тихий летний день года. Широкая привольная запорожская степь. Тут на берегу маленький, но стремительной речушки — село Бельманка и в нем — дедовская хата-мазанка под соломенной крышей, в которой родились и мой отец, и пятеро его братьев, две сестры.

И я пищу с мариупольскими родичами на маленьком автобусе из Мариуполя, чтоб поклониться данной нам хате, где я родился, где качала меня мать в люльке, подвешенной к «сволоку». Автобус, покачиваясь на неровностях проселочной дороги, приближается к памятным мне из далекого—близкого юношества местам, где я не был целых 40 лет. Я прошу приостановить автобус на пригорке, с которого уже видна луговая пойма, где соединяются Бельманка с Бердой и потом с радостным журчаньем устремляются на юг, к Бердянску.

Едем далее, пересекая луговину, и дорога выводит нас мимо хат, расположившихся вдоль речки, к центру села. Около сельсовета — обелиск с именами погибших в войну сельчан, призванных из Бельманки. Две каменные плиты, на их — имени. С волнением вчитываюсь, узнаю знакомые с юношества фамилии. Это фамилия моей первой учительницы Раисы Ивановны. В скорбном перечне она представлена три раза.

Таковая фамилия была у моего соседа по парте в первом классе, его имени я не помню. Холод Иван Васильевич Не тот ли это дядя Холод, который в м пригнал в Бельманку и передал моему папе первого «Фордзона»? Мальчишка, с которым я дружил в четвертом классе. Гришечко Сергей Ильич Это тот самый Сережа, чья хата стояла через одну от нашей хаты, — единственная в ряду, обращенная к Берде «причилком». Это с ним мы купались в Берде, ловили раков.

5 раз повторяется моя фамилия и еще фамилии родственников по маминой полосы — Скрябы, Скрябины, Отирко. Кулага — девичья фамилия моей бабушки Павлины — повторяется 5 раз. А сколько их, моих кровно родных земляков и просто земляков, было призвано вне Бельманки, куда раскидала их судьба в тридцатые—распроклятые!

Тут, у обелиска, все наиболее ощутимое волнение, нараставшее во мне по мере приближения автобуса к селу, сейчас уже начало перехватывать дыхание, в горле застрял предательский комок. Меж тем меня, незнакомого человека с депутатским значком, окружили и с любопытством изучают сельские мальчишки. А я тоже как будто бы узнавал в их и себя самого, и тех давнишних мальчиков, товарищей моего юношества, чьи имена запечатлены на обелиске. И в особенности остро ощутил себя частичкой дорогой моему сердечку бельманской глубинки.

Пусть она кому-то покажется заурядным захолустьем, но я благодарю выпавшую мне судьбу родиться конкретно в этом запорожско—хлеборобском краю, овеянном знаменитой славой наших прародичей. Прародич мой держал орало, а рядом — саблю и копье, в походной торбе — хлеб и сало, а за спиной носил ружье. Еще носил он осэлэдця, обычай дедовский храня, и тютюном умел согреться, и под седлом держал жеребца.

И осэлэдцев тех не не достаточно успело под курганом лечь, чтобы край отчизны и начало от супостатов уберечь. Горжусь тобою, Украина, Рф кровная сестра, правнучка росса-славянина и дочь Славутича-Днепра. Я увидел, что в поезде, подъезжая к дому и следя сменяющие друг друга за окном вагона пейзажи, невольно стараюсь не пропустить возникновение в поле моего зрения даже самых малеханьких речек, ручейков, В каждой из их мне охото отыскать, — и я обязательно нахожу!

И в таковых вариантах меня обхватывает чувство удовлетворенной взволнованности, чувство «вездесущности» моей «малой родины» в Большой Родине, какое, по моему убеждению, было бы недоступно мне, ежели бы явился я на свет и вырос у берегов большой известной реки. Я бы просто скользил флегмантичным взором по данной нам речушечной мелкоте, даже не фиксируя на ней собственного внимания. Зато в силу привычки у меня не было бы того благоговения, которое я испытываю перед каждой большой могучей рекой.

Пусть она не велика, речка около Бельмака, где малюсеньким ростком меж Доном и Днепром возник я на свет! Пусть с тех пор не не много лет отшумело, пронеслось, и копна моих волос поседела у висков! Все ж обрывки корешков неприметного ростка, что остались в той земле, видно, помнят обо мне и меня издалека тяготеньем тайных сил обелисков и могил, корневищами дедов из глубин седоватых годов все манят в края родные, где увидел я в первый раз землю Родины и небо, колыханье злаков хлеба, тополя и отчий дом меж Доном и Днепром.

К 12-ти в труде крестьянском навострился, и подрастал папе ассистент хороший. Но молодости моей, нескладно пролетевшей, беспечной красоты я так и не узнал: я рано стал главой семьи осиротевшей, когда отца в расстрельный увели подвал. Человек не властен над своими воспоминаниями. Они сами являются перед мысленным взглядом его совести, воспроизводя, как в кино, картины и образы прошлого.

В этом кинофильме человек лицезреет, — желает он того либо нет, — действия и людей, а посреди их — как бы со стороны — лицезреет и самого себя. И ни 1-го кадра нельзя ни вырезать, ни подретушировать, ни заменить мультипликацией либо дублем. В жизни дублей не бывает: что было — то было. Было удовлетворенное и горестное, и такое, что вспоминается с гордостью либо со стыдом, с болью, с сожалением, и такое, о чем хотелось бы запамятовать.

Всякое было. Не знаю, как у кого, но у меня заместо пролога к сокровенному кинофильму моих воспоминаний постоянно появляются и проходят один за остальным все те же самые 1-ые кадры, может быть даже подсознательно запечатленные памятью в ранешном детстве и сохранившиеся на обрывках древних полуистершихся лент. Вдоль сельской улицы по ухабистой дороге, покрытой комьями разбитой колесами бричек и конскими копытами грязищи, засохшей опосля весенней распутицы, движется странноватая двухколесная повозка, у которой одно колесо больше другого.

Теперь-то я понимаю, что это передний скат для плуга — колешня по-крестьянски, у которой большее колесо идет в борозде, а наименьшее — по невспаханной части поля. Меж колесами колешни — нечто, схожее на дощатую дверь от какого-то сарая, к которой впереди прилажены веревочные лямки, и в их по очереди впрягаются изнуренные голодом мужчины.

На досках лежит, сложив руки на груди, погибший от голода дед Гудко — так называли его сельчане за привычку повсевременно что-нибудь напевать гудеть для себя под нос. У деда ослепительно белоснежные борода клинышком, волосы и такие же белоснежные, из домотканого полотна, сорочка и брюки.

Сзаду на досках около дедовых ног посиживает малыш. Ему произнесли, что дедушка — мамин папа — переезжает в новейшую хату. На ухабах, чтоб не свалиться, мальчишка хватается за костлявые босые ступни, обтянутые пугающе прохладной, посиневшей кожей. При каждом толчке они, как и мальчишка, подпрыгивают на досках, от этого мальчишка вздрагивает, ему становится страшно, и он просит, чтоб мама взяла его на руки. Но она с трудом шагает за повозкой, какие-то дамы поддерживают ее под руки, помогают ей поправлять дедовы ноги, когда они сползают к краю доски.

Все это происходило в апреле года. Шел мне тогда 4-ый год, но я и на данный момент, как будто наяву, вижу посиневшие дедовы ноги в стоп-кадрах моей памяти. Зато мне основательно довелось похозяевать с остальным моим дедом; которого звали то ли Трофимом, то ли Трифоном, — как верно, никто не знал из-за некий неурядицы в церковных записях. Бабушка Павлина называла его Трихванчиком.

В отличие от деда Гудко, этот дед не гудел, а молча посапывал, занимаясь по хозяйству. Скупой на слова, он только время от времени замечал мне, чтобы я не крутился у него под ногами либо руками и не мешал работать. Тогда я напоминал деду: — Не верчусь, а помогаю. Вы же сами просили! Дед соглашался с сиим и здесь же придумывал мне какое-нибудь дело: принести кружку воды, отнести кружку обратно, подать молоток, лежавший у него под рукою.

Деду нравилось, когда я «вертелся» около него, относился ко мне как-то по-особому. Уже будучи взрослым, я вызнал, что он как бы ощущал себя виноватым в том, что не уберег мою мать-солдатку от томного крестьянского труда и у нее родилась мертвая девченка, которая была бы моей старшей сестренкой, и это чувство выражал своим вниманием ко мне. И все же дед не раз получал нагоняй от бабушки Павлины за то, что не уберег малыша, то есть меня. 1-ый раз — когда я напоролся ногой на косу, лишь что отточенную дедом.

2-ой раз я помогал деду провеивать зерно на сортировочной веялке, и мне вентилятором раздробило мизинец левой ноги, из которого «фершал» Иван Иванович удалил позже две либо три оказавшиеся излишними сахарно-белые костяшки. Зато дед смастерил для меня повозочку, на которой мама возила меня к «фершалу». Было и такое дело: дед заботился около ярма для волов, а в это самое время пес Рыжий прокусил мне правую руку за то, что мне захотелось сесть на него верхом. Мне чрезвычайно нравилось помогать не лишь деду, но и иным взрослым.

К примеру, дяде Захару, который, оказывается, целый год жил и обучался у сапожника в волостном центре, а дед за это платил зерном тому сапожнику. Было чрезвычайно любопытно глядеть, как дядя Захар снимал мерку с ноги, по мерке мастерил древесную колодку, на нее натягивал заготовку из кожи, ставил стельку, подметку, прошивал где нужно дратвой, накатывал ранты И так из его рук выходили то сапоги, то башмаки — кому что нужно, на хоть какой размер и фасон.

Была и у меня работа для дяди Захария: ссучить и просмолить дратву с щетинковым волосом на конце, наколоть древесных шпилек, которыми прибивают подметки. Все это я старался делать отлично, и дядя Захар постоянно, принимая у меня работу, говорил, что я молодец. Особенный восторг у меня вызывало возникновение на дедовом подворье самого старшего из моих дядей Трифоновичей — Ивана, выделившегося от деда на самостоятельное подворье.

Дядя Иван открывал кузню, и тогда уж мне находилась наиважнейшая работа: поддувать воздух в горн кузнечным мехом. Но самое увлекательное начиналось, когда дядя Иван выхватывал из горна щипцами раскаленный кусочек железа и выкладывал его на наковальню, около которой наготове стоял кто-либо из его младших братьев с огромным молотом.

Дядя Иван своим маленьким молотком ударял по железу, а молотобоец по этому же месту бил молотом, — и далековато по селу разносилось: дзинь-гуп, дзинь-гуп На этот перезвон начинали собираться на разговор мужчины из ближайших дворов. Много увлекательного довелось услышать мне в эти вечера в кузне.

Дядя Иван говорил, как он был в услужении и обучении у кузнеца, как воевал за веру, царя и отечество, был в австрийском плену. Время от времени в разговор вступал дед Трифон-Трофим. Оказывается, когда дед был еще мальчуганом, то обе речки, у слияния которых стоит село, были побольше и в их водилась большая рыба — не то что сегоднящая мелкота.

К примеру, в Берде вода закрывала весь правый обрывистый берег, красовалась затонами и плесами над сегодняшними огородами на левом берегу, которые были тогда дном реки, заполняла ров, что начинается у изгиба речки на правом берегу. На данный момент этот ров обвалился и практически зарос травкой, и лишь в самом его начале бьет изумительно незапятнанный прохладный родничок.

А речка набирает свою былую силу лишь в весенних паводках либо опосля мощных ливней. И еще слышал дед, что когда-то этот сейчас обмелевший ров и речка были границей меж запорожско—российскими и татаро—турецкими владениями на запорожской земле. Помыслить только: тут были турки! Говорил дед и о большом степном кургане за селом, который, правда, скрадывается за массивом Бельманского леса, высаженного помещиком Свягиным.

Этот курган именуют и Бельмак-Могилой, и Горелой Могилой, поэтому что, по преданию, в давние времена на нем был заживо сожжен турками храбрый запорожец по прозванию Бельмак. Это прозвание перебежало и к кургану, и к текущей от него степной речушке Бельманке, и к раскинувшемуся вдоль нее нашему селу Бельманка.

Мне довелось побывать у Острой Могилы, что неподалеку от Бельмак-Могилы, когда дед взял меня на сенокос. Сам он косил мягенькую душистую луговую травку, а я охапками таскал ее к «своему» небольшому стожку. Дед тоже сделает для себя «взрослый» стожок, но к вечеру, когда травка незначительно подсохнет.

Позже я начал мастерить и спускать по течению степного ручья камышовые кораблики — однотрубные, двухтрубные и даже трехтрубные. И нашел одичавших утят в камышовом мелководье. Они вроде бы и не боялись меня, но в руки не давались. Набегавшись за корабликами и утятами, побрел я к собственному стожку и там заснул. И приснился мне запорожец Бельмак, лицом точно как мой дед, но одетый как казак Мамай, нарисованный изнутри на крышке сундука у соседа — дяди Кузьмы.

У запорожца была кривая, как дедова коса, сабля, и стоял он на самом верху Горелой Могилы, а в травке, прикинувшись будяками, к нему с различных сторон подползали вороги в бардовых чалмах и фесках, а то и скакали верхом на больших, как лошадки, кузнечиках. Я был здесь же на кургане и давал подсказку деду Бельмаку, с какой стороны поближе всех подползала вражья сила, а он взмахивал собственной саблей-косой, и сверкала она над красноголовыми будяками, и шелестела падающая совместно с ними высочайшая травка.

И так косил дед целый день, а к вечеру, когда травка подсохла, турки, подожгли ее со всех сторон, и полымя начало подходить к деду Бельмаку и ко мне, и стало чрезвычайно горячо, как бывает, когда приблизишь лицо к дверце «грубы» — лежанковой печки, в которой полыхает трава От данной для нас жары и от пламени, обжигающего лицо, а может быть и от припекавшего меня на стожке полуденного июльского солнца, я пробудился.

А дед за это время и вправду — ого, сколько накосил травы! Собственный 1-ый день в школе я отлично запомнил поэтому, что был изумлен сложенными «из каменного кирпича» стенками, стальной кровлей, каменными, гладкими, как стекло, полами в коридоре, древесными, да еще крашеными, полами в классах. Мне, как и иным ребятам из саманных хат с соломенными крышами и глиняными полами, обычная школа из обожженного кирпича показалась сказочным дворцом.

На первом уроке Раиса Ивановна повесила на классной доске картонку с написанной на ней большой буковкой «А». Это было 1-ое задание первоклассникам: выучить буковку «А». А на крайней парте посиживали два третьеклассника, и учительница отдала им задание выучить наизусть стихотворение-загадку: Мальчик в сероватом армячишке по дворам шныряет, крошки собирает, на гумне ночует, коноплю ворует.

Потом учительница ушла в примыкающий, 2-ой класс, но опосля ее ухода посреди первоклассников началось что-то невообразимое. Кто-то за кем-то гонялся, кто-то бегал по партам, кто-то с кем-то боролся, в классе стоял сплошной вопль и визг. Пожалуй, лишь один я тихо посиживал на собственном месте, напуганный ужасными рассказами взрослых о том, как учителя бьют шалунов линейками. Правда, это было до революции, но по привычке случалось и сейчас.

И все же отсидеться паинькой в этом всеобщем дебоше мне не удалось. С кликом «мала куча» на меня налетел сосед по парте, потом на нас с таковыми же кликами начали валиться остальные мальчишки, в различных местах появилось еще несколько «малых куч».

Но возвратилась Раиса Ивановна, все опять заняли свои места, в классе стало тихо. Строго отчитав ребят, учительница повелела им глядеть на доску и орать хором: — Это буковка «А»! Малыши с охотой повторяли эту фразу, стараясь перекричать друг друга. Всем приглянулся этот организованный галдеж, узаконенный самой учительницей. К тому же она пригрозила, что кто не будет орать — остается «без обеда», то есть опосля уроков будет подметать школьный двор либо просто час либо два отсидит в классе.

Потому и я старался перекричать собственного соседа по парте, хотя еще до школы выучил не лишь буковкы, но и успел перенять от мамы остальные премудрости двухклассного церковноприходского образования. А учительница все же отыскала метод поддерживать порядок в первом классе, отлучаясь во 2-ой класс: она поручала присматривать за нами третьеклассникам.

Правда, эти верзилы-переростки сами были отъявленные шалуны, но доверие обязует, и охраны порядка исправно несли службу, а уж оплеухи провинившимся первачкам выдавали безотлагательно. Случались и злоупотребления властью, когда другой первачок оказывался без вины виноватым лишь поэтому, что отказался угостить охрана харчами из засаленной торбочки, которая приторачивалась к перекинутой через плечо на лямке иной полотняной торбе для книжек, тетрадей, грифельной доски, пенала и пузырька с чернилами.

Наша «новая школа», построенная опосля революции, была трехклассной, а 4-ый класс был лишь в «старой» школе, находившейся рядом с церковью и сельсоветом. Для всех моих одноклассников, не считая меня и Степы Жилко, образование закончилось 3-мя классами.

Но и за эти три года почти все из их могли посещать школу лишь меж концом осенних и началом весенних полевых работ, да и в зимнюю пору нередко пропускали уроки, будучи занятыми по хозяйству, в особенности те, кто был единственной опорой собственных овдовевших в войну матерей. В других семьях детки прогуливались в школу попеременно, имея одну на всех пару обуви.

Степа, мой товарищ по четвертому классу, оказался единственным от нашего села участником Всесоюзного слета пионеров-ленинцев. Возвратившись из Москвы, он изумлял ребят подаренной ему парой стальных коньков и прихваченным кое-где кусочком телефонного провода. Правда, ни Степа и никто из ребят не имел понятия, что можно кататься сходу на 2-ух коньках, и потому Степа подарил мне «запасной» конек.

Для нас, сельских ребят, недостижимой мечтой был один самодельный древесный конек в виде привязанной к обуви древесной колодки, заостренной вниз клином с закрепленным вдоль кромки клина стальным прутиком — «подрезом». Лучше всего для «подреза» подступал кусочек ободка от старенькой косы, но поди дождись, пока коса «состарится»!

А из остальных железок в нашем селе только время от времени, — ежели повезет, — случалось подобрать у поповой либо учительской хаты пустую банку от гуталина с нарисованным на ней слоном и надписью: «Подделок остерегайтесь». Зато мы со Степой, бывало, пыхтим и топаем по дороге в школу либо из школы через бугор по наезженному санями снегу, отталкиваясь вольной от конька ногой и скользя выставленной вперед иной ногой на коньке.

А при случае наберешь скорость с горки и мчишься позже на одной ноге, приседая и поднимаясь на ходу и выписывая кренделя в воздухе иной ногой! У моего деда было шестеро отпрыской и две дочери, младший отпрыск Илья был ровесник старшему внуку Ваньке — отпрыску дяди Ивана и всего только на четыре года старше меня, собственного племянника.

Меж Ильей и Ванькой время от времени появлялись стычки, когда Ванька вдруг отрешался признавать верховенство над собой Ильи как дяди и даже заявлял: «Пусть дядя поначалу сопли подберет! Семья деда, семьи выделившихся старших отпрыской Ивана и Василя — моего отца и семья проживавшего в дедовой хате третьего по старшинству отпрыска — Павла вели хозяйство единой дружной большой семьей.

Общими были пара жеребцов, плуг, сеялка, бороны, «букарь», жнейка-лобогрейка, веялка, бричка, которую можно было перемонтировать в арбу и обратно, два молотильных катка. Катки, веялка, все нужное для молотьбы повсевременно находилось на дедовом подворье, и тут постоянно устраивался молотильный ток. Все намолоченное за день зерно ночкой провеивалось и загружалось в камору — так именовалось помещение под крышей дедовой хаты, без окон, но с небольшим душниковым лазом для кошки, отделенное глухой стенкой от сеней, служивших в зимнюю пору и стойлом для лошадок.

Из дедовой каморы зерно либо масличные семечки возили на мельницу либо маслобойку, а оттуда по дворам развозили муку в мешках либо масло в сулеях. В молотьбу для малышей всех возрастов находилась самая увлекательная работа. Разве плохо покататься на току на терке — широкой доске с загнутой ввысь передней кромкой, передвигающейся вслед за катком? И это не баловство, ибо без увесистого груза на терке заделанные у нее снизу железные зубья не сумеют ни растирать траву в полову, ни разминать соломинки так, чтоб вышел мягенький зимний корм для скота.

Но ребятня служит не лишь грузом на терке: нужно постоянно иметь наготове старенькое ведро и не прозевать момент, когда лошадка, запряженная в каток, начнет свое «большое дело». Тогда нужно мигом скатываться с терки, чтоб она нагруженной не растерла его в дымящееся от конского тепла месиво, с которым позже намаешься, пока соберешь его в ведро. А кто из мальчиков откажется с кем-нибудь из взрослых поехать на арбе в поле за скошенным хлебом? Порожняком всю дорогу к полю мальчугану доверяют править лошадьми, а взрослый напарник может даже поспать, подмостив под себя свитку либо серяк.

А при загрузке жнивья на арбу — успевай и сгребать его остатки на стерне опосля каждой забираемой копны, и укладывать на арбу подаваемые снизу навильники. В особенности непросто подхватывать навильник, находясь выше полудрабков, в один прекрасный момент я чуток было не напоролся брюхом на вилы.

На обратном пути править лошадьми при нагруженной арбе — дело хитрое, не для детей: тут можно и перевернуться на косогоре либо крутом спуске в степную опору. Зато приятно поспать на самой ее верхушке под мягкое, убаюкивающее покачивание прочно стянутой канатами, шуршащей колосковыми усиками массы жнивья, под пение зависшего над степью жаворонка. Как и остальные сельские детки, я постоянно имел посильные моему возрасту обязанности по хозяйству, в особенности в летнюю пору, когда не прогуливался в школу: днем выслать в стадо, а вечерком встретить корову, напоить ее и подпасти на леваде до захода солнца, столько-то раз накормить цыплят, утят, а для поросят нарвать подходящей травки и полить ее водянистым веществом дерти, белить домотканое полотно, смачивая его водой, раскладывая на травке и переворачивая под палящим южным солнцем.

Приходилось работать на прополке огорода, бахчи, поливать грядки в огороде, таская ведрами воду из Берды, укладывать скошенный хлеб в копны и стога, хозяйничать дома, когда отец и мама неотлучно недельками находились на полевых работах. Хватало работы и зимой: возвратившись из школы и пообедав, нужно и приготовить уроки, и почистить в клуне, где находилась скотина, задать корм корове, принести в хату топливо: плиты засушенного кизяка, кукурузные кочерыжки, будылья и кружала подсолнечника Я знал, что это моя работа и никто, не считая меня, ее не сделает.

Но при всем этом детки ухитрялись быть детьми: в зимнюю пору — хотя бы полчасика перед сном попрыгать на коньках по зеркальной глади скованной льдом речки, в весеннюю пору — испытать ногой глубину подтаявшего снизу сугроба: кто больше отыщет воды. В летнюю пору — пострелять из самодельных луков камышовыми стрелами с жестяными наконечниками, изготовленными из пустых гуталинных банок, подобранных в учительском дворе, поудить рыбу в речке и понырять в ней, а там на дне, ежели повезет, найдутся заржавленная трехлинейка, обоймы к ней и даже пулеметные ленты — следы отгремевшей Гражданской войны.

Порох в патронах постоянно оказывался сухим, и было чрезвычайно любопытно, разведя костер, кидать в него свои находки, укрывшись за откосом крутого берега, спрятаться, выжидать, когда «рванет», а позже дразнить тех, кто ужаснулся, хотя при этом, естественно, всем бывало страшновато. У себя на леваде я наловчился «таскать ведрами» из речки рыбью мелкоту. Нужно опустить в речку привязанное к веревке ведро, обмазанное изнутри тестом из дерти, мало выждать, а позже скорым движением вытянуть ведро наружу.

В нем окажется много рыбешек, пожелавших полакомиться дертью. А вот Митьке, — моему другу, — здорово везло на удочках. Бывало, сидим с ним рядом, — и Митька одну за иной вытаскивает две красноперки, а у меня — ничего.

Естественно, хитрецкий Митька сел выше по течению и перехватывает всех красноперок. Меняемся местами, но и опосля этого у него — снова красноперка, а у меня снова ничего. Мне нравилось бывать с Митькой — опытным, разбитным хлопцем, неплохим товарищем, который мог почти все поведать.

Опосля 2-ух войн и голода он и его старший брат Федька остались без родителей. На данный момент Федька работал на шахте в Донбассе, а Митька, как он говорил, жил совместно с ним, но в летнюю пору периодически возникал в собственной хате, которая в остальное время стояла облупившейся «пусткой» с заколоченными окнами. Мне Митька признался, что на самом деле он в летнюю пору беспризорничал, а на зиму устраивался в какой-либо детский дом.

А в один прекрасный момент он по секрету показал мне реальный самопал — самодельный пистолет из кусочка трубки, расплющенной на конце, прибитой к древесной ручке. Такового не было ни у кого из сельских ребят. Опосля этого мы употребляли добываемые из речки патроны для стрельбы из самопала, заряжая его заместо дроби пшеном либо горохом.

Зато и я обучил Митьку делать свистульку из свежесрезанного вербового прутика и бузиновую «чвиркалку», из которой можно было далеко-далеко чвиркнуть водяной струей. Митька был смелый мальчишка и не боялся купаться в запруженной части речки у водяной мельницы даже тогда, когда ребята с не нашего берега пробовали его изгнать. Митька прятался от их залпов под водой и, вынырнув в неожиданном для их новеньком месте, отфыркнувшись, спрашивал: — А почему это он ваш?

Но из ребят «с того боку» никто не решался принять вызов Митьки: с ним схватиться в воде — ужаснее, чем с крокодилом. Честное босяцкое слово! Воды всем хватит!.. Не хотите? Хорошо, мы и без вас поныряем. А ну-ка, Гришка, донырни сюда! Жаркий солнечный день. Небо над степным горизонтом вздрагивает, переливается серебристо-голубой лентой. Старенькые люди молвят, что это святой Петро гонит свои неисчислимые отары.

А вот и покачиваемые порывами ветра длинноватые стволы Петровых батогов на выгоне. На их умеренные цветы, похожие на крохотные голубые бантики. Курай и перекати-поле, остатки пырея опосля выпаса — все пожухло, до ломкости высохло от зноя. Лишь степной молочай, украшенный широкой плоской шапкой из желтой семенной кашки, с малеханькими продолговатыми листиками на сочных, гладких, туго напруженных стеблях в всякую минутку готов — лишь тронь его — брызнуть обжигающим ядовитым белоснежным молочковым соком.

Этот сок — наилучшее лечущее средство от всяких ранок, царапин и ссадин. В этот день мальчишки на выгоне охотились на пауков. А обучил нас этому все тот же Митька. Поначалу нужно в норку опустить прикрепленный к концу нитки шарик из темной смолы, которой смолят сапожную дратву. Позже, подергивая за нитку, подразнить паука, пока он не уцепится в шарик и не увязнет лапками в смоле.

Опосля этого шарик вкупе с владельцем норки можно тащить наружу. Пауки — безобразные темные шары, разбухшие от множества маленьких желтоватых яичек, чуток помельче рачьей икры. Но самый захватывающий момент — это с хлопком раздавить паучье страшилище голой пяткой. Я для видимости соглашался с ними, когда они пробовали уверить в обратном. Но когда мои близкие с сиим столкнулись, то я был в страхе от собственных заблуждений.

Масштаб этого большой. Как в 37 всех объявляли шпионами. Люди безропотно подписывают все, что им подсовывают, так как в неприятном случае их просто убивают, забивают, пытают. Это Для вас не застенки гестапо, где молчали за идею, так как находились у противников, тут никому не охото умирать.

Они считают, что лучше подписать и отсидеть невиновными, чем умереть от пыток. Естественно все это чрезвычайно мерзко и страшно. Я в жизни не один раз сталкивался с теми кто злоупотребляет наркотой. Один раз даже комнату сдавал человеку торгующему данной гадостью. Но как лишь вызнал, чем он занимается-сразу выгнал.

А я никогда не сталкивался. Так вышло в жизни. Знаю лишь на теоретическом уровне. Когда столкнулся, то вызнал, что истинные предки наркоманов стонут и рыдают. У их нет никакой жизни от этого. Но ни полиция, ни наркоконтроль ни принимают никаких мер для изоляции людей, которые дома устраивают наркопритон.

Но ведь разумно выходит, что ежели реальных "барыг" не садят, не арестовывают, то кого-либо должны. Необходимо отчитываться о проделанной работе. Сиим людям и подкидывают наркотики. Я не говорю, что эти люди ангелы в жизни, но они никогда сиим не занимались.

Вы правы по дела родственников наркоманов. Но тут они сами принимают решение как себя вести по отношению к своим близким и чрезвычайно нездоровым. Считаю,что от наркомании есть лишь одно лечущее средство. Необходимо просто выгнать человека из дома и "вычеркнуть" его из собственной жизни.

Необходимо сделать так ,чтобы наркоман оказался перед дилеммой:либо погибель или жизнь. Ежели выбирает второе,и делает шаги в этом направлении, лишь тога принять его обратно и начать помогать. НО и в этом случае еще не факт что человек навсегда забудет о наркотиках. Не могу рассуждать на эту тему. Не сталкивался с сиим, в окружении тоже нет таковых людей. Подруга супруги говорила о том, что уже у ее подруги таковая ситуация, что она желала бы, чтоб ее отпрыск погиб, так как он извел ее совсем.

Эта дама была истощена нервно совсем, ранее преуспевающий человек. Но наркополиция ничего не делает с притоном, организованным у нее дома. Эта дама выселяла отпрыска, но его против воли по решению суда вселяли обратно, и сейчас повсевременно в доме воняет уксусом, различными хим веществами.

В Ад перевоплотился не жизнь наркомана, а его мамы, которая работает, проживает с ним в одной квартире. Наши законы таковы. Дама в полном отчаянье. И ее сына-наркомана никто не собирается садить, вынудить лечиться, либо принять еще какие-то меры. Хотя та, не раз обращалась в милицию и ФСКН.

Означает нужно уходить самой. И ожидать пока отпрыск уйдет в МИР другой от передозировки. Хотя это естественно звучит цинично и больно. НО другого выхода НЕТ. Еще в старой Индии овсяная каша - была исцелением от наркотиков,. Наркотики не лишь не употреблял, но и не пробовал. И, к огорчению, не люблю овсяную кашу, тем наиболее не желаю лечиться ей от наркотиков, о которых знаю лишь на теоретическом уровне.

А вот это я чрезвычайно люблю. И моя супруга их замечательно готовит. Получаются такие "ёжики" из овсяных хлопьев. Покупные мне нравятся существенно меньше, но и их я с наслаждением употребляю с молоком и чаем. Я был в Индии - необычная страна!

А о том, что с наркоманией можно удачно биться, говорит история Красноватого Китая. Во время оккупации жители страны восходящего солнца втянули в наркоманию четверть населения Китая. Наркомания поощрялась, за выкармливание опиумного мака выплачивались огромные премии. Жители страны восходящего солнца старались отравить и разложить население оккупированного Китая - точно так же, как Верные Путинцы стремятся отравить наркотиками и разложить население оккупированной ими Рф.

Но красноватые в Китае начали периодическую борьбу с наркоманией - просто расстреливали без особенных церемоний всех, кто был причастен к выращиванию, изготовлению и распространению наркотиков. Средство оказалось так действенное, что уже через 5 лет всю делему, как рукою сняло. Наркомания "непобедима", лишь, ежели державные мужи сами гребут с неё бабло. А ежели высшим должностным лицам - прямой политический энтузиазм наркоманию извести - у хоть какого страны довольно сил и средств, чтоб выполнить это быстро, жестоко и отлично.

Вопросец 1-го только желания. В любом капиталистическом обществе, где наркотики сулят обезумевшие прибыли, избавиться от этих прибылей желания ни у кого не возникнет. Одно спасение для страны - убить капитализм! Мао тоже выращивал наркоту. Прочтите "Особый район Китая". Таким его делает доза. Вы правы, у нас повсеместно растёт полынь в которой много алколоидов, и ежели кому придёт в голову заняться выделением крайних в концентрированном виде для потребления, то!

При чём растения? Наши предки с ними жили рядом, и ничего не случилось, дело в воспитании и отношении общества к наркоманам и алкоголикам! Их ранее на дух не терпели! Пропащий человек! Теребень кабацкая! А про наркоманов и не слыхали даже. Вы про ликвидирование капиталиста Шеломова? Но тут речь идет не о опиуме, а о конопле, а это две огромные различия.

Наиболее того речь идет о "технической" конопле, которую незаслуженно выдавили с рынка лоббисты алкоголя и льна. Да и Шеломов, и техно конопля - это всё частности. До тех пор, пока существует паразитическое, буржуазное правительство конкретно до тех пор будет потребность в распространении наркотиков, как в сулящем головокружительную прибыль. До тех пор, пока не уничтожена вот эта основная причина - всё остальное бесполезно. Хоть засадите обычной - ненаркотической коноплёй всю Россию - торговцы "белой смертью" отыщут выход из хоть какого положения.

Нет индийской конопли? Наймут башковитых аспирантов-химиков и ботаников, не плохое бабло посулят и зелёнкой лоб помазать пообещают, в случае отказа. Отыщут тыщу и один метод производства наркотиков в домашних критериях - из шампуни, лака для волос и азотных удобрений. Вообщем, изобретательный у нас люд. Лишь мозги - вообщем не в ту сторону растут! Мозги, как и все остальное в человеке, требуют проводника, то есть аннотации в виде пропаганды. В наших ли это силах? Не перестаю надеяться и верить что да.

Неуж-то управление страны не лицезреет того, что ФСКН наделен чрезвычайными возможностями, делающими неосуществимым какой-нибудь контроль со стороны страны и общества, и что это событие отсутствие контроля и надзора , привело к произволу, беззаконию, коррупции и, что самое ужасное, к потреблению наркотических средств самими оперативными сотрудниками ФСКН и к продаже этими же сотрудниками ФСКН наркотиков популяции.

Ежели с сиим нереально биться, тогда это необходимо возглавить! Быстрее даже по-другому: бригада студентов-добровольцев объявила себя отрядом астронавтов и прямо с покоса улетела в стратосферу. У меня есть настоящие конопляные джинсы НЕМР. Может выкурить их? Может поумнеешь. Из конопли делают пенькУ.. Всем наркоторговцам по пеньковому галстуку.

Контроль за высадками мака, посевами конопли. Что бы без посредников прямо с грядки распределять и контролировать. Не много петрушки уже Незаметно возглавит и хим индустрия. Угу, бухают не все, табак курят тоже не поголовно, означает оставшимся конопляный план путена вдуют О вреде конопли было понятно издавна. Вспомните сказку Погорельского "Чёрная курица либо подземные жители".

Вспомните, каким был Алёша до получения конопляного семечка и опосля этого. А ежели серьёзно, конопля имело важное промысловое значение в сельском хозяйстве СССР до и опосля войны. Мой отец говорил, что, бывало, находились чудаки, что её курили, но таковых традиционно не больше одного-двух дурней на деревню - еще больше бухали.

Та русская конопля, что шла на корм скоту, пеньку и т. Из нее делали т. Вот та индийская дрянь вправду небезопасна для возделывания, а наша, русская - вряд ли. Полезности может быть больше, чем вреда. Да, конопля - принципиальная техно культура.

Да, неподменное сырьё для лёгкой индустрии. Да, она не содержит алкалоидов. Когда запретили посевы конопли то поступили по принципу "обожглись на молоке а дуют на воду". Испокон веков выращивали коноплю для продовольственных и технических нужд и она исправно несла свою службу. Коноплянное масло красивого зеленоватого цвета и приятного аромата , крепчайшее волокно заменили джутом , костра использовалась от горючего до упрессованных термоизоляционных плит.

Как я знаю, ученые вывели сорта практически не содержащие наркотика, тем наиболее что в русских северных районах конопля и ранее не накапливала таковых количеств наркоты как в южных. Но она была чрезвычайно трудозатратной культурой, может ее поэтому и попытались извести побыстрее как виноградники при Горбачеве кинулись уничтожать в первую очередь из-за трудозатратности его выкармливания. А Минпромторгу конопля ни к чему - ему лишь бы из-за кордона брать, Купи-продай Да и обожглись-то поначалу америкосы.

При Хруще, кажись, это было - два головастых американских парня выдумали, как из конопли классную бумагу делать. Прикиньте - кругом плюсы: растет махом, лес сводить не нужно, смол в ней не как в дереве, создание чище, так как меньше химии, побочный нужный продукт, энергопотребление производства - копейки по сопоставлению с теми древесными молотилками.

Это под корень рубило устоявшуюся целлюлозно-бумажную индустрия, без работы оставались куча лесорубов, перевозчиков древесины, химпром и так дальше Закрывающая разработка. И в сенате пролоббировали, профсоюзы поддержали - конопля была признана наркотой. А Хрущ эту фишку к нам завез, придурок Отыскивай кому выгодно? Жыдам Ротшильду и Рокфеллеру! Никаких видов не разрабатывали, она была и есть таковая, какая есть. А вытеснили коноплю алкогольная и льняная мафия. Конопляное масло, вправду, самое наилучшее растительное масло, самое "жирное".

Конопля может просто заменить нефть, ежели для вас это любопытно. И мне вот не понятно, ну кинул бы клич Минпромторг, откликнулся бы Минсельхоз, а Виктор Иванов бы поддержал. А то, как-то нелогично. При этом тут ФСКН ежели - это не наркотики, а масло, канаты, горючее. Что Иванов сейчас и сиим занимается? Поэтому что от него зависит решение о возврате важной сельскохозяйственной культуры в экономику.

Как это тупо не звучит. Опосля того, как министром здравоохранения стала финансист, а управлять армией назначили директора мебельторга, я уже не много чему удивляюсь. Страна стала похоже на Зазеркалье. Я бы не стал ассоциировать Зазеркалье с чокнутым домом. Отсутствие здравомыслия есть что? Нет, Rusammex, это не обычное безумие. В том-то и дело, что во всех этих действиях выслеживается чёткая иезуитская логика.

Лицемерная и лукавая. Это конкретно зазеркалье. Где два раза два уже не равно четыре, где чёрное может быть белоснежным, а белоснежное стать эмблемой порочности и разврата. Неувязка не в том что наша без вредоносна а индийская либо авганская торкает, неувязка в том что под прикрытием посевов так именуемой сельскохозяйственной конопли будет высаживаться торкающая анаша и это с нашей продажной правоохранительной системой чревато необратимыми процессами!!!!

Кто из не-специалистов отличит посевы обыкновенной конопли от индийской? Лично я сомневаюсь, что коноплю от тростника смогу отличить. Да пускай лучше травку продают, чем бухло. Для мед нужд. А в чем "необратимость процесов"? И каких процессов? Изучите вопросец глубже, а не лепите дебильные штампы, при этом не свои. Придурок твой папа!

Закрой хлебало и иди книги читай, ежели умеешь. Да, чего же греха таить, бывает Но не почаще раза в месяц и неплохой, дорогой водочки. И в меру, естественно - испил свои гр и отдыхаю. Но все от погоды зависит. Как то появилась потребность сдать комнату в своей квартире. Сдал ,а наниматели оказались наркоманами. Прихожу домой ,а в моей личной кострюле, где бабубка варила когда -то вкуснейшие супы,- варится зеленоватая жидкость.

Спросил : "Что это" Отвечают: "Лекарство, точнее конопля с молоком. Лето в то время было жарким , и коноплю в наших широтах можно было сварив в молоке употреблять как наркотик. Мне даже испытать предлагали,но Я вежливо отказался а на слебдующий день так же вежливо отказал жильцам. В США она употребляется на законных основаниях в мед целях. Пенька - конопляный продукт. Проверено делом либо временем? Самое ужасное - курение чая. Во время войны молодежь на захваченных территориях курила чай, чтоб не попасть на работу в Германию.

От чая человек желтел и мог не пройти комиссию. Но самое ужасное что почти все вправду губили легкие. Остальные вдыхали сладкую пудру, чтоб получить затемнение легких, заражались лишаем. Жуткие времена Те, кто жил на захваченных территориях, при Гитлере, задумывались, что то - страшные времена. Но им ещё подфартило - они не жили при Путине!

Поставил плюс, а счетчик почему-либо зачел минус. Cлышал тоже о таковых фокусах. У нас на украине запретили марганцовку продавать KMnO4 , видите-ли ее наркоманы пользуют для чистки наркотиков, сейчас при пищевом отравлении и помыть желудок нечем, запретить можно все, лишь к чему таковой маразм, я бы лично травку местную разрешил, эффект от нее при курении сильно преомнажают, водка куда опаснее, табак вреднее и подсада на него конкретная, при этом физическая.

А вообщем подумайте, почему люди пьют, и употребляют наркотики? Наверняка в следствие деморализации общества и полной безысходности, как посмотришь вокруг так и охото напиться в хлам, чтоб ничего из происходящего хоть какое-то время не обдумывать, есть и остальные пути, скажем тоталитарные секты, политические движения, еще можно марки собирать, либо , как один мой родственник солдатиков раскрашивать, но водка и наркота более стремительный путь, не требующий особенных усилий Дайте северным варварам водки в кровать, и поверьте никто не станет желать перемен Грустно звучит, но правда, ведь остальное просит упорной работы над собой, для этого нужна воля к решениям и действиям А у кого она осталась?!

В прошедшем году по весне супруга попросила приобрести марганцовку для обработки семян перед высадкой, ну я и попотел пока нашёл На счет " Да и я с сиим столкнулся, что марганцовки нет. Так вот почему! И что сейчас необходимо ожидать статьи, что Виктор Иванов вышел с инициативой ФСКН открыть фабрики по производству Марганцево кислого калия так кажется марганцовка назвается , чтобы посодействовать отравившимися гражданам. И вот заметьте, у нас по закону презумпция невиновности.

И при этом нас всех подозревают ежеминутно в том, что мы будем не желудки промывать, наркотики очищать, не канаты делать, а курить коноплю. Мы все ходим под подозрением. Наиболее того, ежели ранее повышение спроса на марганцовку что-то означало, то на данный момент этот сигнал пропал, сами для себя информацию отрезали. Одним словом - наилучшее лечущее средство от насморка - гильйотина. Не знаю, не пробовал Молвят и от головной боли помогает А ежели серьезно, то марганцовка то исчезла, а поглядите статистику, потребление наркотиков возросло в разы.

Означает запрет на вольную продажу марганцовки не помог? Видимо, не в марганцовке дело. Любимое наше занятие - запретить и отрапортовать. Не мыслить, не поменять а запретить. А вверху -давать указания. А как они будут выполняться -дела нет никому. Это уже наше национальное, пошехонское.

Стоит он около окна и лицезреет, что на улице хлещет ливень и как-кой то человек без шапки бежит через площадь. Нужно что-то для их сделать". Вызвал визиря -"Узнайте сколько в Пекине людей не имеют шляп". Визирь вызвал начальника полиции-срочно отыскать всех безшляпных. Начальник милиции вызвал начальников милиции районов-поймать всех безшляпных. Те быстро наловили и спрашивают что с ними делать?

Сказано -сделано. Через пару дней правитель спрашивает визиря- "Сколько людей не имет шляп? Схожая картина? У нас все так делается. Что в г что в Отрапортовать - и с плеч долой. Нет человека - нет проблем! Это уже позднее было сказано, но сущность та же. И вообщем конопля это дерево. Лишь ему вырастить не дают. В голубой дымке тает Это таковая новенькая конопляная экономика путена, "наш" ответ филип морис, так огласить Насчет "плана Путина" - массивно Путин считается основным крышевателем афганского наркотрафика в Россию.

За 10 лет он вывел страну на 1-е место в мире по употреблению томных наркотиков. Сделал для наркокурьеров реальный "погранично-таможенный рай". о этом сам же Иванов в летнюю пору прошедшего года говорил депутатам ГД. Всего наркота уносит в год до тыс юных ребят.

Официальный числа Но Иванов - прошлый ассистент Путина и тот, видимо, просит от него легализации легких наркотиков. Потому началась массивная обработка публичного представления Обратись к психиатру Понапридумывали из себя сверхчеловеков, почему все такие принципиальные, пока в жизни все складывается нормально? Что мозги промывают и делают мировоззрение - это даже и колебаний не вызывает! Выкармливание конопли повысит доверие населения к власти,увеличит могущество вооруженных сил,сделает коррупцию веселой и доступной каждому,сделает необязательным образование и медобслуживание,вообщем все будет в шоколаде.

Это бизнес! Ничего личного! Можно помыслить в Рф продаётся гавайское. Покупай русское и будет для тебя счастье кайф,скидка Существует несколько сотен видов культурной конопли, совсем не содержащей наркоты, и лишь один либо несколько видов - содержащей дурь, о которых сейчас знают все. В Рф фермеры , в особенности в средней полосе и севернее, постоянно сеяли культурную коноплю, получая из неё масло и сырьё для индустрии, которое со свистом шло на экспорт. В Великобритании в м в. Кстати, эта - культурная - конопля глушит растения конопли с дурью, то есть на конопляном поле нельзя будет кое-где в уголке посеять незначительно "для малого бизнеса" - с дурью - не получится.

Российский, я знаю, что конопля употребляется в индустрии. Мне непонятна вот эта фраза: "а с точки зрения наркотиков она перекроет путь для конопли, которая содержит огромное количество алкалоида" Каким образом в сознании Виктора Иванова пересеклись конопля техно и конопля с высочайшим содержанием алкалоидов? Как выкармливание первого вида конопли воздействует на распространение второго вида?

Либо на данный момент для технических нужд Наша родина закупает коноплю нетехническую? Я же написал, что культурные - технические сорта конопли являются естественными био неприятелями видов, содержащих алкалоиды. То есть там, где растёт технический сорт конопли , не сумеет существовать её био соперник - алкалоидная - она просто зачахнет и погибнет, как, к примеру, злаки на поляне, занятой осотом.

А что закупает на данный момент Наша родина мне неведомо. Россиянские бизнесмены закупают, молвят, картошку в Израиле, выращенную на голом песке, на гидропонике - т. Всё дело в том, что наша продаётся без рекламы и "грязная", а та - импортная, означает - лучше и, наверняка, для кого-либо - вкуснее, хоть и дороже. Вообщем, я может быть что-то недопонимаю в междунароной торговле. Закупая там картошку родстственники просто делают домашний бизнес, помогая друг другу. Насчёт домашнего бизнеса и картошки, Вы быстрее всего правы.

Ежели же техно конопля хоть немножко решит делему наркомании, пусть засадят ею хоть все вольные площади. Я буду лишь за. Они недооценивают изобретательность наших воров! Да они на одном этом выращивании конопли-с-дурью среди поля культурной конопли отхватят Нобелевские премии по всем видам наук на полтора столетия вперёд!

Конопля не содержит алкалоидов. Она содержит канабиноиды. Не возражаю, так как не биолог. Слово "алкалоиды" я взял из поста оппонента, который утверждает, что все сорта конопли - однообразные и все содержат эти самые алкалоиды в наименьшей либо большей степени. Простите технаря.

Все сорта конопли содержат дурь! Одни меньше, остальные больше. Но совершенно без дури конопли нет! А у нас какую не засей - все равно на дурь вся пойдет, а не на веревки! ФСКН вааще охренели! Не достаточно им крышевать незаконную торговлю, так они захотели заиметь легальный канал производства дури в офигительных масштабах! На кол этого Иванова! Не было "при царях" в Рф конопляной дури. А засевали ей почти все тыщи десятин.

Почему же не нашлось ни 1-го умельца, кто бы покурил либо подсыпал коноплю в самогон? Не поэтому ли что в той конопле не было дури совершенно, а в самосаде - была. Дурь - лишь в импортной конопле и далековато не во всякой. А Иванова напрасно обижаете. Таковых, как он и Ройзман - единицы, а "предпринимателей" - море. Не курили коноплю при царе, поэтому что не было в народе таковой привычки! Все курили табак.

А конопля была та же самая, что и на данный момент. Просто на юге, на солнце дури в ней больше, а у нас на севере - меньше. А ассоциировать Иванова с Ройзманом вообщем смешно! Они по различные стороны баррикад! Неутомимый Виктор Иванов борется и борется, а потребление растет и растет, растет в разы, целое ведомство занимается борьбой, контролем, все заточены подкидывать и подбрасывать, фабриковать и фальсифицировать, а итог все неудовлетворительный.

Потому в едином порыве на данный момент отыскивают новейшие методы дохода. А где у нас на данный момент не отыскивают новейшие методы дохода? Ведь официально заявлено, что старенькые методы - просто работать - не годятся. Вот и развивается "новый российский бизнес".

Бизнес, т. А самые доходные виды бизнеса - тоже известны: воровство, работорговля, банковское дело, нелегальная торговля орудием, ну и наркоторговля в том списке. На наркоторговле в Китае, к примеру, некогда набрала силу Английская корона. Лишь я не сообразил - при чём здесь сорта конопли, из которой можно получить лишь масло и верёвки?

И причём здесь Иванов, люди которого изловили и посадили на 9 лет зятя таджикского президента Рахмона за 9 кг героина, а остальные люди его выпустили и с уютом выслали к собственному сиятельному тестю? Вот конкретно, и это уже ни для кого не секрет. Такое чувство, что Виктор Иванов, деятельность которого мы усиленно пиарим на данный момент, увеличивая упоминание о нем в сети, отчитывается перед нами, как бизнесмен, о новеньком направлении собственного производства.

А историй схожих зятя Рахмона большущее количество, это громкая, но при слове Таджикистан и наркотики, уже никто не разбирается, все верят на слово. Для этого так долго нам всем промывали мозги. А я и в эту историю не чрезвычайно верю, люди Иванова и 50 кг подкинут, им ничего это не стоит. Это политика, и политические спектакли. А не считали сколько кто имеет с табака, алкоголя? А основное сколько тех кто не имеет ничего, даже своей жизни. Дремучий люд нужно всех образовывать.

Вот что сионский зомбоящик делает с обычным, казалось бы, народом. Водка и табак - тоже зло! Нужно и с ним бороться! Увеличивать розничные цены хотя бы до уровня русских, в пересчете на покупательную способность. Плюс плюс! Не много соображающих людей находится тут, а тем наиболее думающих. Поддержим российского производителя.

Самые подлые приемы бессовестного очковтирательства, качественного в собственной изощренности и искусственного сотворения видимости работы, имитации бурной деятельности стали неотъемлемым свойством всей службы наркоконтроля. Ты гениально обозначил собственный мыслительный процесс. Хрен мотается на жиле И этого обломали Начинают издалёка На данный момент и Онищенко станет подвывать о её полезности А у нас так:- либо ничего нельзя, либо всё можно.

Под маркой данной нам конопли махровым цветом расцветет таковая наркомания, что не достаточно не покажется никому. Будут позже выкорчевывать эти поля напалмом. Ведь козе же понятно, к чему это приведет! А к чему это приведет? Я не коза, почему мне не понятно. Болтать языком излишнего не нужно. Взгляни может задумаешься что к чему приводит, пустомеля.

Не знаю я, каким еще цветом расцветет, но и на данный момент уже цветет пышно, стараниями ФСКН не в последнюю очередь. Приведет, ежели такие хозяева. Но можно и напротив -снизить количество наркодельцов. Сеем плантации под контролем, в отведенных местах. Это понижает спрос на привозное зелье, все дружно лезут на свои плантации, где их фиксируют и берут на учет лучше тайно. Далее - ликвидируют сеть. Основное чтоб люд знал - сажают.

Это помогает. Помню те времена когда для медицины выращивали мак. На время уборки урожая опия поля оцеплялись, сборщики переходили на жительство в полевых станах, ловили агрессивно и судили тут же в присутствии всех. Вообще-то кандидатуры конопляной пеньки пока не выдумали.

В войну её на почти всех уральских полях выращивали, до сих пор у заброшенных деревень конопляные заросли. В нашей конопле наркоты фактически не было. Есть сорта фактически без наркоты. Есть даже некий маленький НИИ, занимающийся селекцией конкретно таковых видов. Так что не усвою сарказма отдельных камментатароф. Сарказм "отдельных камментатароф" от того, что благими намерениями "тандем" постоянно мостит дорогу в ад.

Наша родина на игле. В стране млн наркоманов. От различного наркояда раз в год гибнет тыс юных ребят. Противодействие наркоагрессии никакой. А здесь напористое прощупывание общ. Для чего это общественное зомбирование общ. Ежели говорить про наркотики, то начинать необходимо с алкоголя, кстати, не считали сколько загнулось народу от водки?

И почему эти наркотики легальны, а травка нет?! Вот где зомбирование публичного представления - двойные стандарты это именуется, это Вас не возмущает?! Как зомби может признать, что он зомби, тем наиболее возмущаться по этому поводу, коллега? Вы уж не просите от их невыполнимого - мыслительного процесса. Водочку потребляете? А табачок покуриваете? А понимаете, что и то и другое наркотики? При этом сильнодейтсвующие наркотики.

Это для вас не детская забава под заглавием марихуана, от которой человек никогда не умрет. Не посчитайте лишь меня пропагандистом курения конопли. Для вас впаривают про коноплю наркотик, чтоб вы сильно о другом не думали. Культурная конопля - это колоссальный доход в казну и занятость спивающегося населения. На досуге поглядите фильмец и иным покажите. Спецы, в том числе, этого института и похоронили коноплю, которая прямой и сильнейший соперник льну.

Будут сеять конкретно с дурью! А крышевать все это - ФСКН!!! Для того, чтоб посеять "коноплю с дурью", необходимо поначалу вывести таковой сорт, который бы и с "дурью" был, и в наших погодных критериях рос. Ежели бы таковых видов было много, то их бы и выращивали на заброшенных полях, а не в домашних оранжереях с микроклиматом. Я тоже так думаю, по другому бы ФСКН не поднимала бы вопросец о посевах, им бы и неинтересно такое было.

Ну техно конопля, естественно, различается по содержанию наркотических веществ, и её создание необходимо. Но при этом тут наркотрафик я не сообразил. Сообразил лишь, что глава ФСКН полный придурок, ежели говорит, то "она техно перекроет путь для конопли, которая содержит огромное количество алкалоида".

А что? Это было бы мощно! Для чего нам овощи и фрукты, есть же конопля! Конопля меж иным, чрезвычайно всепригодное растение. Из него изготовляются пластики, одежда-по качеству, носкости, и пр. То что она стала наркотиком, это сраное лобби. К примеру таковых компаний как Дюпон. Про пластики это вы загнули, а про Дюпон и пр. Еще льняное лобби помогло. Конопля просто может заменить нефть!

Спасибо за ссылку, чрезвычайно познавательно. Я в принципе и ранее знал что полнейшая ересь и чушь что российские алкоголики. Но про яйцеклетку и семя было для меня открытием. А пластики вправду производили из конопли. Не в промышленных масштабах, но было такое. Погуглите, ежели любопытно. Не за что. Алкогольная разработка отработана на североамериканских индейцах.

Эта модель употребляется для российских сионистами. А вот для вас ссылочка на один из главных корней наших бед. Инфы там достаточно много, но читается чрезвычайно просто. Там ролик недоступен. В контакте смотрю. Я лишь что его поглядел работает. Может у вас ограничение какое установлено. Довольно не много конкретики, и ежели бы никогда не задумывался над этими вещами, то полностью мог бы принять за заблуждение. Но к огорчению, тов. Вострецов может быть прав. Про уран я слышал, что его с гулькин нос осталось.

Вы кстати не читали статью на которую я для вас ссылку скинул? Там в принципе смысловая перегрузка перекликается с данной передачей. А когда эта передача вышла?? Кстати экономический кризис уже начался. Просто пока не раздувают его так как Я имею ввиду Россию. Как в ней формулируется неувязка человечества? Нас очень много стало на земле, очень много употребляем, жрать всем не хватит.

Почему нужно уменьшить поголовье! Уверен, что не собственной "умной" головой дошла до этого, а только озвучивает и доносит. Это отработанная сионисткая способа известна: сделать делему, а позже с ней биться. Острецов озвучивает мысль, что не за горами решение задачи логическим методом, методом удаления злокачественной опухоли из организма, а не удалением организма в угоду опухоли. А выкармливание хлебушкаи картошки не дат огромное количество рабочих мест? Ведь 40 млн га пашни практически гуляют.

С тех самых пор, как Ельцин возопил "Фермер накормит страну" и разогнал колхозы и совсхозы. По ходу южнык регионы будут развиваться. Н увще бы! Здесь к тому же возникают рабочие места наркодилеров и наркокурьеров,уменьшается безработица, в общем сплошные плюсы. А создание героина - еще больше. Заявлял, нужно, мыслить, по обкурке, так как несколько слов просто растерял А рабочие места снова для гастеров. Да и транспортные расходы сократятся.

Пенька - это и есть конопля. Ранее большие площади коноплей засевали. Комбайнами убирали. Пока не возникли пластмассовые мешки, то вся мешковина делалась из конопли. Веревки, канаты тоже конопляные были. Верно говорят:"Не можешь одолеть в борьбе, - возглавь сам. Это создание доп рабочих мест для служащих ФСКН РФ и их покровителей, чтоб было откуда средства качать и люд "доить", а заодно оправдывать существование собственного ведомства. Все эти публикации изготовлены в предверии собственного позорного проф праздничка.

Тогда афганцы останутся без работы. Они там-больше по маку А нашим пофигу. Всё проглотят. Выкармливание остальных сельхоз культур не создаст рабочие места? А вот я знаю, кто там будет работать на этих радостных рабочих местах И догадываюсь, кто будет посиживать на распиле доходов с данной для нас растительности. Никому не скажу У Бориса Миронова еще много увлекательного можно вычитать.

Хрущев курил коноплю крем кларанс hydra essentiel

10 ФАКТОВ о МАРИХУАНЕ

Следующая статья иван да марья и марихуана

Другие материалы по теме

  • Скачать браузер аналог тора hydra2web
  • Скачать tor browser для windows 7 64 bit hidra
  • Топ даркнет сайтов hidra
  • Ресурсы даркнет hyrda
  • 4 комментариев к “Хрущев курил коноплю”

    1. Людмила:

      надежные экспресс ставки на футбол

    2. Терентий:

      зенит нижний новгород прогноз

    3. Владлен:

      учимся делать ставки на спорт правильно

    4. Дементий:

      ставки на спортивные игры


    Оставить отзыв